Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 65)

«Телесное, по общепринятому взгляду, плохо: плохо то, что́ болезнь сердца. Чуть сделаешь усилие самое небольшое – подымешься в гору… и начнутся перебои, т. е. раз пять ударит пульс и остановится на один, на два удара, и неприятное чувство в груди, даже боль. А это пройдет, начнутся боли в ногах и, главное, в руках. Так что, по общепринятому, плохо, т. е. явно идет к концу этой жизни, но есть много хорошего. Хорошо, что, по всем вероятиям, конец будет от сердца, т. е. скорый, и то, что ревматизмы-боли – подстегивают к выходу из этого помещения. От этого и душевное состояние мое хорошо, тем более что я поддерживаю его хорошими мыслями и работой о религии (я пишу), которая меня очень занимает…» <статья «Что такое религия и в чем ее сущность?»>.

Но следом – «о внешней жизни здесь» («Гаспра, именье Паниной») – и это тоже про душевное состояние: «… Дом <в другом письме к брату – «роскошнейшее палаццо»>, в котором мы живем, есть верх удобства и роскоши, в которых я никогда не жил в жизни. Вот те и простота, в которой я хотел жить».

Черткову он пишет, что едет верхом к морю (версты четыре зигзагами): «Красота здесь удивительная. И мне было бы совсем хорошо, если бы не совестно».

Почти тотчас, как Толстой поселяется в Гаспре, его навещает живущий неподалеку, на окраине Ялты, Чехов. Он, конечно, тоже наслышан о болезни Льва Николаевича; кроме того, собирается на месяц в Москву, спешит повидаться перед отъездом. Уже из Москвы в письме Горькому рассказывает, каким нашел Толстого, – здесь интересен и взгляд Чехова-врача: «Перед отъездом из Ялты я был у Льва Николаевича, виделся с ним; ему Крым нравится ужасно, возбуждает в нем радость чисто детскую, но здоровье его мне не понравилось. Постарел очень, и главная болезнь его – это старость, которая уже овладела им».

В свою очередь, Гольденвейзер, свидетель этой встречи, заносит в дневник о Чехове – и, скорей всего, не только собственное впечатление: «Вид у него плохой: постарел и все кашляет». (Здесь, наверно, нелишне вспомнить, что шестью годами раньше, когда Антон Павлович из-за резкого обострения туберкулезного процесса в легких оказался в московской клинике профессора Остроумова на Девичьем поле, Толстой навещает его там. Они долго гуляют по коридору, им никто не мешает – и беседа их значительна. Толстой рассказывает о своей работе над «Воскресением» и статьей «Что такое искусство?», но главный, конечно, для той встречи разговор – о смерти и бессмертии. Чехов не принимал толстовской теории, согласно которой личное я человека, его индивидуальность, сознание сольются с неким всеобщим «началом», – и это удивляло и огорчало Толстого.)

Будучи в Москве, Чехов просит знакомого ялтинского врача сообщить ему о здоровье Толстого, встречается с доктором Щуровским (помним: его вызывали летом в Ясную Поляну), чтобы поговорить о Толстом. По возвращении в Крым отправляется в Гаспру: «Здоровье его лучше, чем было, но все же это лишь теплые дни в конце октября, а зима тем не менее близко, близко!» Это опять же – про старость, не про погоду.

Новое мощное наступление болезни – зима 1902-го, январь, февраль. В середине января резко поднимается температура, возникает сильная боль в левом боку. Врачи предполагают возврат малярии, хроническое недомогание кишечника; боль считают невралгической. Прописывают хинин, строфант, на бок – йод и компресс.

В конце января Чехов сообщает жене: «Толстому вчера было нехорошо, температура хватила до 39, а пульс до 140 с перебоями. Главная болезнь – старость, а еще – перемежающаяся лихорадка, которую он схватил очень давно».

Начинаются приступы стенокардии («грудной жабы», как именуют ее в те годы), в левом боку прослушивается плеврит, развивается воспаление легких. Ему не хватает воздуха, мучает боль в груди, жар, сменяющийся резкими падениями температуры. Врачи «прыскают» камфару и морфин. В дневнике Софьи Андреевны читаем: «Плеврит идет своим ужасающим ходом, сердце все слабеет, пульс частый и слабый, дыхание короткое…»

Приехавший из Москвы доктор Щуровский обозначает возможное: «Мы, врачи, не можем утверждать, что положение безнадежно, но мы называем подобное воспаление легких у стариков pneumonia terminalis (конечным воспалением легких)».

26 января 1902 года Софья Андреевна в отчаянии заносит в дневник: «Мой Левочка умирает…»

На другой день Чехов пишет жене из Ялты в Москву: «<Тол-стой> очень плох; у него была грудная жаба, потом плеврит и воспаление легких. Вероятно, о смерти его услышишь раньше, чем получишь это письмо. Грустно, на душе пасмурно».

Но худшее еще впереди: с начала февраля начинает отказывать сердце. 7-го февраля Софья Андреевна записывает: «Положение почти, если не сказать – совсем, безнадежное».

В тот же день Чехов снова сообщает жене: «Толстой, вероятно, не выживет; сегодня Альтшуллер <врач> говорил по телефону, что сердце у старика работает плохо».

Старик выжил. И хотя до нормального положения еще далеко, хотя он слаб, изможден болезнью, – свойственная ему энергия выздоровления тотчас передается окружающим.

7-го февраля Чехов «пасмурен»: старик «не выживет». 8-го: «Здоровье дедушки неважно, Альтшуллер глядит пессимистически». 9-го: «Здоровье Толстого совсем хорошо». 13-го: «Толстой, слава Богу, уже выздоровел».

Не «совсем хорошо», подчас еще – совсем не хорошо, болезнь то и дело возвращается, впереди еще и брюшной тиф, к счастью, не в тяжелой форме, но – пик позади.

– Видно, опять жить надо, – говорит Лев Николаевич.

Софья Андреевна спрашивает:

– А что, скучно?

Отзывается горячо:

– Как скучно? Совсем нет, очень хорошо.

В критический час болезни Толстой роняет как-то:

– Вот не выздоравливаю и не умираю, всё доктора мешают.

По слогу – шутка; но в каждой шутке есть доля правды.

Михаил Сергеевич Сухотин, муж Татьяны Львовны, пишет о борьбе за его жизнь: «Особенно я проникаюсь уважением к докторам, а из числа докторов не столько к знаменитостям, как Бертенсон и Щуровский, сколько к трем местным докторам – Альтшуллеру, Елпатьевскому, Волкову… кладущим всю свою энергию на то, чтобы хоть на короткое время отвоевать у смерти того Льва Толстого, который… неустанно насмехался над докторами и над их наукой. Теперь, конечно, дело несколько иное, и Л.Н., не иронизируя над лекарствами и их целебными свойствами, преисправно глотает всю эту латинскую кухню, которую в него вливают. Но все-таки нет-нет, а поворчит иногда на докторов».

Первым из местных докторов посещает Толстого земский врач Константин Васильевич Волков. Сам Волков вспоминает, что случилось это недели через две-три после приезда Толстых: он успел даже позавидовать тем, кому уже повезло увидеть Льва Николаевича на прогулке. Но, похоже, – здесь обычное смещение памяти. Волкова приглашают в Гаспру едва ли не на третий день после того, как там поселились Толстые.

Его находят поздно вечером на репетиции пьесы Островского в Народном доме, построенном по соседству с Гаспрой, в Кореизе, той самой графиней Паниной, которая предоставила Толстым свое «палаццо». (Она щедро давала деньги на благотворительные цели.) Константин Васильевич, торопясь, не снимает костюма, в котором репетировал, – красную рубаху, плисовые шаровары, высокие смазные сапоги.

«Замечательно, что после первых же нескольких слов Льва Николаевича все мое волнение и страх исчезли без остатка; я видел перед собой простого, милого, доброго старика, которого можно только любить. Никаких внешних изъявлений того величия, которым увенчал его мир… Лев Николаевич – аристократ по рождению, по таланту и по духу – со всеми умел быть равным. Поэтому с ним чувствовалось и говорилось легко: собеседник не старался говорить «умных» речей, чтобы не ударить в грязь лицом, а говорил то, что есть за душой…»

Это, конечно, обобщенное впечатление; о чем они говорят при первой встрече доподлинно не знаем; знаем только, что говорят о пьесе Островского (костюм Волкова подсказывает тему), Толстой одобряет выбор пьесы, обещает прийти на репетицию (и через несколько дней придет), беседа вызывает в нем желание написать пьесу для народа.

Облик Толстого, характер беседы, скупо запечатленный в воспоминаниях Волкова, передает отношения, тотчас возникшие у Льва Николаевича с посетившим его впервые врачом, представителем столь отрицаемой им вообще, как мы привыкли считать, медицины. Земский врач, прибавим, в два с половиной раза младше его, но – разговор на равных, без поучений, без явных насмешек.

Другой местный доктор, приятель Чехова и лечащий его врач Исаак Наумович Альтшуллер – один из лучших ялтинских медиков той поры. Знаем требовательную сдержанность Чехова в выборе людей, с которыми он устанавливает и поддерживает близкие, доверительные отношения. Близость с Чеховым свидетельствует о нравственных достоинствах Альтшуллера, но вместе, конечно же, укрепляет и углубляет в нем эти нравственные достоинства; влияние на него Чехова несомненно, тем более, что он и младше Антона Павловича на целых десять лет. Позже, из эмиграции, он напишет Марии Павловне, сестре Чехова, что постоянно чувствует «тамошнее» – ялтинское, чеховское, чувствует, как «крепко это вошло».

Впервые Альтшуллер приезжает к Толстым 5 ноября 1901-го вместе с Чеховым, не исключено, что по его рекомендации: Чехов считает Альтшуллера врачом «очень порядочным и много знающим». С этого времени Альтшуллер регулярно навещает Гаспру. Софья Андреевна дает характеристику «доктора, который тут его <Льва Николаевича> лечит»: «Альтшуллер, приятный, даровитый еврей, совсем непохожий на евреев, и Лев Николаевич ему верит и слушается его, и даже любит».