Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 64)
Вспоминается забавный эпизод яснополянской жизни, когда Толстого, в отсутствие Софьи Андреевны, навестила ее сестра, Татьяна Андреевна Кузминская, нежно им любимая, но отъявленная «мясоедка». Толстой наполовину в шутку, наполовину, кажется, всерьез, привязал к ножке стула, на котором должна была сидеть за обедом гостья, живую курицу, а на тарелку прибора положил большой кухонный нож. Он предложил ей самой зарезать птицу, которую ей приготовят на обед.
Нравственное движение человечества совершается всегда медленно, как выводит Толстой. И для доброй жизни необходим известный порядок добрых поступков. В этом порядке первое, над чем будет работать человек, окажется воздержание, самообладание. Начальным станет воздержание в пище, и здесь первая ступень – отказ от «безнравственной животной пищи».
Толстому представляется, что движение к идеалу уже началось в мире. Заканчивая статью, он пишет: «Нельзя не радоваться этому так же, как не могли бы не радоваться люди, стремившиеся войти на верх дома и прежде беспорядочно и лезшие с разных сторон прямо на стены, когда бы они стали сходиться, наконец, к первой ступени лестницы и все бы теснились у нее, зная, что хода наверх не может быть, помимо этой первой ступени лестницы».
Глава 4
«Видно, опять жить надо»
8 новогоднюю ночь с 1900 на 1901-й Лев Николаевич записывает в дневнике: «1 января нового года и столетия». Подчеркивает. И следом: «Е.б.ж.» Его обычное сокращение:
1 января нового века продолжает: «Пишу утром, потому что ничего не делаю, кроме чтения… Совершенно здоров, если не считать потери геморроидальной крови. Но нет потребности выражать мысли».
9 января: «Ничего не писал все это время, кроме ничтожных писем. Последнее время был нездоров и теперь еще не хорош».
Конец минувшего и первые дни наступившего года ознаменованы смертью маленького внука, сына Льва Львовича, рождением мертвой девочки, которой разрешилась Татьяна Львовна. Даже при «неодолимой, как кашель», постоянной потребности работать, эти события выбивают его из колеи. «Не могли пройти бесследно все горести семейные», – предполагает и Софья Андреевна.
В ее дневнике – систематически о здоровье Льва Николаевича:
«Л.Н. жалуется на нытье под ложечкой и боль печени. Он ест мало, не вовремя, много лежит, сонлив и вял… Пишет письма разным лицам и ничего не работает»… «Л.Н. болен, то зябнет, то живот болит, уныл и скучен ужасно»… «У Л.Н. печень болезненна; и он очень угнетен духом»… «Л.Н. худеет и слабеет нынешний год очень очевидно»… «Он три дня принимал хинин, по-видимому, ему легче, только ноги болят по вечерам. Умственно он совсем завял, и это гнетет его».
Физическое состояние и творческое, по обыкновению, сплавлены воедино.
О физическом сам Лев Николаевич пишет: «Нездоровье мое состоит в скрытой лихорадке, производящей большую слабость и временно усиливающей мою обычную болезнь печени».
Приглашен доктор Усов; по свидетельству Софьи Андреевны, он нашел положение пациента хорошим. Через несколько дней Толстой пишет своему другу Черткову: «Здоровье мое как будто поправляется, по крайней мере начинается умственная работа, и даже очень интересная».
На протяжении следующих нескольких недель Лев Николаевич все же чувствует слабость, у него увеличена печень, болят ноги и руки. По совету Усова он пьет карлсбадскую воду, принимает порошки от болей. Близкие замечают его похудание, слабость, унылое, мрачное настроение.
24 февраля 1901-го в газетах появляется Определение Святейшего Синода об отлучении Л.Н.Толстого от церкви. Это вызывает сильное волнение в обществе: студенческие демонстрации, издание гектографических и рукописных листков с возмущенными и сатирическими откликами, овации на площадях и улицах в честь Толстого, депутации, письма, адреса, телеграммы, подношение корзин с цветами и т. п. «Несколько дней продолжается у нас в доме какое-то праздничное настроение; посетителей – целые толпы…» – рассказывает Софья Андреевна. И спустя несколько недель (пропуск в дневнике) продолжает: «Здоровье Льва Николаевича лучше, если не считать еще боли в руках. Внешние события как будто придали ему бодрости и силы». И даже: «Со мной он ласков и опять очень страстен».
Лев Николаевич в те же дни подтверждает: «Здоровье хорошо. Хотел кончить «Хаджи-Мурата», но не работалось». «Я здоров, но очень осуетился. Нынче кончил ответ Синоду».
Но возбуждение проходит – он снова жалуется на боли в руках и ногах («ревматизм»), слабость, у него часто повышается температура («лихорадка»), ухудшается деятельность сердца. Такое состояние продолжается несколько месяцев, пока наконец, в последних числах июня та же ли самая болезнь или наслоившаяся на нее новая не принимает угрожающий характер.
Сперва сильный сердечный приступ, через неделю, в последних числах июня, тяжелое общее самочувствие, боль в груди и в боку, жар, пульс 150 ударов в минуту, боль и похолодание в ногах, слабость такая, что больного приходится на руках перекладывать, переворачивать; при этом – невыносимая тоска.
Первый прибывший врач, тульский, Рудольф Августович Дрейер, определяет малярию, прописывает хинин, а также кофеин и строфант для поддержания работы сердца. Следом выписывают главного врача калужской городской больницы Ивана Ивановича Дубенского, семейного знакомого Толстых. Доктор Дубенский сомневается в диагнозе малярии, предполагает желудочно-кишечное заболевание, от пульса у больного приходит в ужас: «пульс агонии».
Лев Николаевич говорит Софье Андреевне (она записывает его слова): «Я теперь на распутье: и вперед (к смерти) хорошо, и назад (к жизни) хорошо. Если и пройдет теперь, то только отсрочка». Задумавшись, прибавляет: «Еще многое есть и хотелось бы сказать людям».
Вызванный из Москвы известный терапевт Владимир Андреевич Щуровский (ему вскоре еще предстоит пользовать Толстого) подтверждает малярию. «Врачи все нашли, что причина общего заболевания и ослабления сердца – присутствие малярийного яда в организме, – записывает за медиками Софья Андреевна. – Давали хинин, предлагали впрыскивания мышьяком, от которого, к сожалению, Л.Н. упорно отказывается. Сейчас он очень худ и слаб, но аппетит прекрасный, сон тоже, болей нет, занимается он каждое утро своей статьей о рабочем вопросе».
Опекая оправляющегося от болезни мужа, итожит: «Слава Богу, слава Богу, еще отсрочка! Сколько придется еще пожить вместе!.. Теперь вдруг ясно представился конец. Нет обновления, нет здоровья, нет сил – всего мало, мало осталось в Левочке. А какой был богатырь!»
Но и тут не в силах сдержать неудовольствие: «Грустно часто слышать от него упреки за лечение мне и докторам. Как только ему лучше, он сейчас же высказывает ряд обвинений. А когда плохо, всегда лечится».
Толстой тоже подводит итоги:
«Болезнь была сплошной духовный праздник: и усиленная духовность, и спокойствие при приближении к смерти, и выражение любви со всех сторон».
Какие бы ни высматривал «обвинения», главное – любовь со всех сторон – и чувствует, и ценит. Потому и сомнения («обвинения»), что чувствует и ценит эту заботливую любовь.
Выздоравливая, пишет брату Сергею: «Одно смущало и смущает меня, что так ли это было бы, если бы за мной не было такого облегчающего болезнь – боли – ухода. Если бы я лежал во вшах на печи с тараканами под крик детей, баб и некому бы было подать напиться».
Болезнь Толстого вызывает всеобщую тревогу. «Приезжало много друзей, – рассказывает Софья Андреевна. – Телеграммы, письма, суета большого стечения детей, внуков, знакомых…» Читая сочувственные письма, Лев Николаевич, шутит: «Теперь, если начну умирать, то уж непременно надо умереть, шутить нельзя. Да и совестно, что же, опять сначала: все съедутся, корреспонденты приедут, письма, телеграммы – и вдруг опять напрасно… Просто неприлично».
Слушая шутливый разговор, Софья Андреевна, отзывается: в старости, и правда, жить скучно – что до нее, она хотела бы поскорее умереть. «А Л.Н. вдруг оживился, и у него как-то вырвался горячий протест: «Нет, надо жить, жизнь так прекрасна!..» Хороша эта энергия в 73 года, она и спасает и его и меня».
Остаток лета тянется, как на качелях: «стало было лучше, потом опять хуже», и через несколько дней «мое здоровье то ухудшается, то улучшается», – обозначает положение сам Толстой.
Узнав о болезни Толстого, графиня Софья Владимировна Панина предлагает для лечения и отдыха свою дачу в Гаспре. Врачи советуют не отказываться от поездки. В сентябре Толстые отправляются в Крым.
В поезде Льву Николаевичу поначалу худо – затрудненное дыхание, жар. Но ближе к югу за окном, вместо дождя и тумана, яркое солнце, ясное голубое небо – и сразу полегчало. Из Севастополя в Ялту едут в экипажах. По дороге Лев Николаевич узнает знакомые места, вспоминает войну, события 46-летней давности.
С первых же дней в Крыму Толстой ездит верхом, совершает дальние пешие прогулки. Он нетерпелив. Одолевая себя, ждет привычно быстрого восстановления утраченных сил и огорчается, чувствуя, что тело неподвластно его желаниям, что болезнь постоянно напоминает о себе: «Здоровье все chancelante
В письме к брату Сергею он подробно рассказывает о своем телесном и душевном состоянии: