Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 62)

Размышляя о вегетарианстве отца, Сергей Львович выводит: «Моя мать считала, что вегетарианство вредно, в чем была неправа: отцу при его заболеваниях печени оно было несомненно полезно». Можно уверенно считать, например, что любовь Льва Николаевича к кашам, особенно к овсянке – результат бессознательных поисков приятной, щадящей еды при хроническом, часто обостряющемся заболевании.

Но для Толстого вегетарианство – всего менее средство сбережения здоровья. И грубые нарушения в питании, которые он подчас позволяет себе, заведомо зная, что такое дорого ему обойдется, – первое свидетельство тому. Речь не об отказе от вегетарианства, – нет, но, оставаясь вегетарианцем, он, подчас, ест лишнее, соединяет плохо сопрягаемые, тяжелые – простые! – кушанья и этим, конечно же, себе вредит.

Софья Андреевна с пристальным неодобрением помечает «застольные проступки» мужа: «С ужасом смотрела, как он ел: сначала грузди соленые, слипшиеся оттого, что замерзли; потом четыре больших гречневых гренка с супом, и квас кислый, и хлеб черный». И т. п. Она-то знает цену таким нарушениям. Обострения болезни Льва Николаевича требуют долгих, скрупулезных диет, которые его вегетарианством еще более осложняются: «Доктора велят есть икру, рыбу, бульон, а он вегетарианец и этим губит себя». Он то и дело отказывается от молока, яиц, которые в ту пору (часто бездоказательно) составляли основы лечебного питания: «Ел он сегодня овсянку, рисовую кашу на миндальном пополам с простым молоком (обманом) и яйцо, которое после трех дней уговорил его съесть доктор».

Но споры Софьи Андреевны с мужем о еде носят медицинский, тем более кулинарный характер только внешне. Это опять же споры о мировоззрении. Для нее, как и для него, вегетарианство – в числе тех нравственных начал («диких фантазий», по ее определению), которых он желает держаться и которым она не в силах и не желает следовать. «Я все в твое воспоминание живу по-барски и ем мясо», – докладывает жене Лев Николаевич. Софья Андреевна в свою очередь сообщает приятельнице: «Теперь он и мясо ест и принял опять свой барский вид».

Она не устает – подчас справедливо – втолковывать мужу, что его новый образ жизни только осложняет лишними требованиями жизнь других. Наверно, ему неприятно в ежедневных меню, подаваемых Софьей Андреевной повару, читать отдельным абзацем: «Графу завтрак…», «Графу к обеду…»

Он пишет, приехав один в Ясную: «Решил обедать людской обед <то есть – с прислугой>, а сам не готовить. Привычки мои не очень хитрые, и то, чтобы удовлетворить им, надо… целый день хлопотать… Чтобы не хлопотать самому целый день и не заставлять других на себя хлопотать, одно средство, чтобы привычки были общие, чтобы все ели одинаково. А когда один и привычки отличаются от привычек окружающих, то стыдно, как мне всегда стыдно».

Зоркие наблюдатели подмечают любовь Толстого к хлебу, бережное к нему отношение, какое бывает у крестьян. Тут опять-таки побудительное нравственное начало: хлеб – главная пища народа. Питаться хлебом – в каком-то смысле тоже приобщаться к народной жизни.

Софья Андреевна упрекает его, оберегая, за пристрастие к грубому и тяжелому продукту: «ел один хлеб», «набивает желудок хлебом». Но его не переделаешь – в этой любви он стоек.

Толстой возмущается, что, излишествуя в пище, люди объявили «наказанием самым жестоким с детства» – посадить на хлеб и воду: «Человек может питаться одним хлебом и быть довольным, а может человек обедать в шесть блюд и быть недовольным своей судьбой».

И – забавный случай, сообщенный приятелем Толстого:

«…Я положил кусок булки на край стола и теперь собирался взять его снова, но раньше, чем я успел сделать это, Лев Николаевич, который вообще не мог видеть равнодушно хлеба и, бывало, уже кончив ужинать, все ломал калачи, протянул руку, взял этот кусочек и, по своей привычке оглядев его со всех сторон, положил в рот»…

В одной из начальных глав «Анны Карениной» князь Облонский, Стива, везет своего приятеля Левина, привыкшего к деревенской жизни, в лучший московский ресторан и угощает фленсбургскими устрицами, принтаньером – супом с кореньями, тюрбо под соусом, ростбифом, каплунами, пармезаном… А позже – в деревенских главах – Левин, косивший вместе с крестьянами, остается по их приглашению обедать в поле. Старый крестьянин предлагает барину отведать свое блюдо.

«Старик накрошил в чашку хлеба, размял его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще разрезал хлеба и, посыпав солью, стал на восток молиться.

– Ну-ка, барин, моей тюрьки, – сказал он, присаживаясь на колени перед чашкой.

Тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать»…

Заказывание обеда в ресторане, официант с бездумным подобострастием произносящий чуждые русскому уху наименования блюд, сами блюда, противоестественные своей вычурностью, назначенные в той же мере пробуждать аппетит, как и утолять его, – все это написано Толстым с нескрываемой иронией.

Левин говорит:

«– Мне дико теперь то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы…

– Ну, разумеется, – подхватил Степан Аркадьевич. – Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение».

Размышляя о принятом в обиходе толковании понятия «прогресс» («цель образования»), Толстой напишет о несметно изобретаемых предметах роскоши (среди них всяческие изысканные блюда), не просто удовлетворяющих все, даже только предугадываемые потребности «людей нашего класса», но бесконечно приумножающих потребности, готовые превратить быт этих людей в «наслаждение».

И с той же мерой осмысляет он политические учения, которые, выступая в защиту противоположных – неимущих – классов, выдвигают материальные цели впереди духовных, призывают, наращивая потребности телесные, догнать в этом отношении сегодняшних господ.

«В наше время большая часть людей думает, что благо жизни в служении телу. Это видно из того, что самое распространенное в наше время учение – это учение социалистов. По этому учению жизнь с малыми потребностями есть жизнь скотская, и увеличение потребностей – это первый признак образованного человека, признак сознания им своего человеческого достоинства. Люди нашего времени так верят этому ложному учению, что только глумятся над теми мудрецами, которые в уменьшении потребностей видели благо человека». Благо жизни не в том, чтобы старик-косец ел тюрбо вместо тюрьки. Оно – в единении людей, захваченных общим трудом. Оно в том, чтобы всем заработать равное право есть трудовой хлеб. «Он пообедал со стариком, – пишет Толстой о Левине, – и разговорился с ним о его домашних делах, принимая в них живейшее участие, и сообщил ему все свои дела и все обстоятельства, которые могли интересовать старика. Он чувствовал себя более близким к нему, чем к брату, и невольно улыбался от нежности, которую он испытал к этому человеку».

«Я всю свою жизнь провожу так: ем, говорю, ем, опять говорю и слушаю; ем, пишу или читаю, т. е. опять говорю и слушаю; ем, играю, ем, опять говорю и слушаю, ем и опять ложусь спать, и так каждый день, и другого ничего не могу и не умею делать», – пишет он о себе с обычной беспощадностью. Не в дневнике, не в письме – в большой статье, где он ищет пути справедливого переустройства мира.

Еда, образ еды постоянно возникает в мыслях Толстого как один из главных рубежей, разделяющих людей. Первое, что делает разбогатевший человек, – перестает есть из общей чашки. Чтобы сладко есть среди голодных, нужно спрятаться от них.

В комедии «Плоды просвещения» кухарка рассказывает о жизни господ деревенским мужикам, в поте труда добывающим хлеб, молоко, мясо, – это как бы взгляд из кухни, со стороны прислуги, и под таким взглядом просвещенное общество господ предстает скопищем безумцев:

«Да уж как здоровы жрать – беда! У них ведь нет того, чтобы сел, поел, перекрестился да встал, а бесперечь едят… Только, Господи благослови, глаза продерут, сейчас самовар, чай, кофе, щиколад. Только самовара два отопьют, уж третий ставь. А тут завтрак, а тут обед, а тут опять кофий. Только отвалятся, сейчас опять чай. А тут закуски пойдут: конфеты, жамки – и конца нет. В постели лежа – и то едят».

Постоянно встречаясь с ужасами городской и деревенской бедности, страдая от каждой такой встречи, Толстой рисует в воображении образ сервированного домашнего стола, и уже то, что стол этот не ведает недостатка в кушаньях, кажется Толстому отнимающим у него покой изобилием. «Я чуток к жизни, окружающей меня, и к своей жизни, и жизнь эта отвратительна». «Я», «моя жизнь», «я ем»… Местоимение первого лица – это корча, крик стыда («я стонал от стыда», – пишет он, тоже в статье). Это – вопль совести, потребность покаяния, в надежде, что услышат и поддержат другие – «мы».

С годами он все строже судит всякое блюдо на семейном столе, показавшееся ему изысканным, неумеренным, лишним.

В.Ф. Булгаков вспоминает: «Лев Николаевич… очень жаловался, раздражая Софью Андреевну, на яснополянскую «роскошь»… Уговаривал он Софью Андреевну упростить и сократить и без того не Бог весть какой изобильный и роскошный вегетарианский стол».