Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 61)

Но нужно отделить убежденность Толстого в необходимости вегетарианства от его повседневной жизни. Преследовавшие его всю жизнь заболевания желудка и печени, навязчивые настояния Софьи Андреевны, убежденной в том, что вегетарианство наносит непоправимый вред здоровью, требования врачей соблюдать назначенную ими диету – принуждают его подчас возвращаться к общему столу. «Был бульон», «ем мясо» – обычно огорченно признается он в дневнике и письмах: «Опять закусил удила, не ест мяса», – возмущается в своем дневнике и письмах Софья Андреевна. К тому же понятие «вегетарианство» Толстой в разную пору очерчивает по-разному: от неупотребления только мясной пищи до отказа даже от молока и яиц.

И еще. Насколько дорого для Толстого убеждение, настолько нестерпима для него мертвая буква, догма. Его последний секретарь В.Ф.Булгаков подтверждает: «Лев Николаевич вообще не был педантом в применении своих взглядов в мелочах обыденной жизни… Помню, меня, как вегетарианца, несколько шокировало, когда иной раз за обедом я замечал (или, вернее, старался не замечать), что Лев Николаевич макал кусочек хлеба в соус от сардин и ел».

Станиславский рассказывает, как в молодости оказался однажды за общим обеденным столом с Толстым:

«В это время подавали жаркое.

– Лев Николаевич, не хотите ли кусочек мяса? – дразнили взрослые и дети вегетарианца Толстого.

– Хочу! – пошутил Лев Николаевич.

Тут со всех концов стола к нему полетели огромные куски говядины. При общем хохоте знаменитый вегетарианец отрезал крошечный кусочек мяса, стал жевать и, с трудом проглотив его, отложил вилку и ножик:

– Не могу есть труп! Это отрава! Бросьте мясо, и только тогда вы поймете, что такое хорошее расположение духа, свежая голова!»

Веселый тон мемуарной записи передает настроение, царившее за столом, которое охотно поддерживал Толстой. Ему не свойственен угрюмый фанатизм, и он отчаивается, если замечает его в тех, кто следует за ним. Когда кто-то из единомышленников упрекнул Толстого за то, что он, безотчетно хлопнув себя ладонью по лбу, убил комара («живое существо»!), он задумался, потом ответил: «Не надо жить подробно». В вегетарианстве для него важны не подробности, и само вегетарианство для него не подробность жизни. «Вегетарианство, если только оно не имеет целью здоровье, всегда связывается с высоко нравственными взглядами на жизнь», – вот где суть.

«Ко всем грехам приводит человека потворство похотям тела, и потому для борьбы с грехами человеку нужны усилия воздержания от поступков, слов и мыслей, потворствующих похотям тела, т. е. усилия отречения от тела», – записывает Булгаков одно из основных положений в книге очерков мировоззрения Толстого.

Среди «грехов излишества» самый распространенный, самый простой и оттого зачастую даже и неприметный – грех объедения. Между тем именно объедение обычно дает начало лености, половой похоти, иным плотским устремлениям, прямо или опосредованно ведет к подчинению души своему телу. Зато и самый простой, самый распространенный путь к воздержанию – через воздержание в еде. Путь этот также наименее приметен при желании по нему следовать, так как опирается на традицию поста, знакомую едва ли не всем религиям и принятым у разных народов обычаям. «По всем учениям стремление к воздержанию начиналось с борьбы с похотью обжорства, начиналось постом», – пишет Толстой.

То, что впоследствии станет частью учения, системой питания, составившей часть общей системы жизни, начинается в молодости с побуждений души и совести, подсказывавших – в итоге раздумий и в русле традиций – воздержание как одно из средств улучшения себя. В уже известных нам «правилах», намечавшихся для себя в юности и молодости, провозглашается воздержанность, умеренность в пище и питье, простота стола.

В холостые годы простота привычек, которых держится Толстой в быту, особенно деревенском, распространяется и на еду. Совсем молодым, приехав в Москву с намерением «попасть в высокий свет», он сообщает тетеньке в Ясную Поляну: «Обедаю я дома, ем щи и кашу и вполне доволен; жду только варенье и наливку и тогда будет все по моим деревенским привычкам».

Пристрастие к простой пище сохранится у Толстого на всю жизнь и особенно усилится в последние ее десятилетия, когда вызывается не только побуждениями ума и чувства, но и устремлением к идеалу. Из Ясной Поляны докладывает жене в Москву: «…Поел я капусты на ночь. И такой капусты, как у Марьи Афанасьевны <няня в доме Толстых> нет нигде на свете… И нынче с удовольствием позанялся. Хотя мало, но толково, так что испытываю давно неиспытанное чувство, что заработал хлеб. А хлеб отличный – щи зеленые, солонина и опять капуста с квасом». Некоторое время спустя пишет жене уже из Москвы в Ясную: «Обедали мы вчера дома… Щи, каша, и говядина из щей, и арбуз». И следом: «Обедали мы дома. Василий готовит нам щи» <Василий – дворник при московском доме>.

Не станем преднамеренно излишне упрощать или опрощать описание стола Толстых. Сохранилась, к примеру, тетрадь Софьи Андреевны с кулинарными рецептами, заполненная, правда, в основном до середины 1870-х годов, то есть до того, как Толстой начал усиленно разрабатывать свое учение и придерживаться его в жизни. В тетради немало рецептов, требующих кулинарного умения, и даже деликатесных блюд, но письма и дневники хозяев Ясной Поляны, свидетельства мемуаристов, уцелевшие также в архиве листы меню обедов и завтраков, ежедневно составляемых Софьей Андреевной, подтверждают, что обычно Толстые едят не роскошествуя, часто – совсем просто. Софья Андреевна помечает в дневнике: «Велели подать себе редьки тертой и квасу и ели». Или – семейный вечер вдвоем: «Вечером играли в 4 руки трио Моцарта; Левочка ужинал… Я пила чай, ела кислую капусту».

Едва ли не главная пища детей – гречневая каша с молоком. «А когда няня на кухне не находит гречневой каши, то она крошит в молоко ржаной хлеб и кормит нас этой незатейливой похлебкой», – вспоминает Татьяна Львовна.

Конечно, к приезду званых гостей (иной раз и для себя) заказывали жаркое из рябчика или тетерева, готовили дичь (тем более, что долгое время одно из главных увлечений Толстого – охота); в необходимых случаях, как полагалось, появлялись на столе фрукты и шампанское; на Рождество готовили индейку и подавали пылающий голубым огнем ромовый пудинг (кушанье, появившееся в доме вместе с гувернанткой-англичанкой), но – опять же не будем ни упрощать, ни опрощать – праздничный стол, когда собирались свои, домашние, привычно незатейлив. Софья Андреевна перечисляет именинные блюда: пирог, гусь, чай с кренделем.

Осенью 1865-го он пишет доктору А.Е. Берсу, отцу Софьи Андреевны: «Есть в Петербурге профессор химии Зинин, который утверждает, что 99/100 болезней нашего класса происходит от объедения. Я думаю, что это великая истина, которая никому не приходит в голову и никого не поражает только потому, что она слишком проста».

Он переживает как раз один из периодов ослабления творческой энергии, на которые отзывался обычно резким ухудшением душевного и телесного состояния: «Не могу работать – писать, всё мне скучно и все мне скучны, говорил я сам себе, лучше не жить». Открывшаяся истина подвигает совсем было отчаявшегося Толстого сделать над собой опыт самой строгой диеты».

И что же? В дневнике он следит за собой. «Был нездоров – желчь… Все писал, но неохотно и безнадежно. Нынче первый день здоров. Ел очень мало. Неужели это только от объедения…» Следом: «Воздержание и гигиена полные – гимнастика… Писал»; «Та же диета… Писал по-новому – так, чтобы не переделывать… Ужинал, кажется, напрасно».

Наконец: «Шесть дней я стараюсь есть как можно меньше, так, что чувствую голод, не пью ничего, кроме воды с рюмкой вина, и шесть дней я совсем другой человек. Я свеж, весел, голова ясна, я работаю – пишу по 5 и 6 часов в день, сплю прекрасно, и все прекрасно».

«Опыт самой строгой диеты» окажется увлечением, забудется. Потому и забудется, что – диета, что на первом месте в данном опыте – забота о здоровье, пусть даже творческом, о способности писать так, как ему хочется, но великая истина, что для телесного и духовного здоровья надо освобождаться от «болезней нашего класса», первопричина которых – объедение, останется с Толстым до конца жизни.

Забота о воздержании, диетические «опыты» не мешают Толстому за обеденным столом забывать о намеченных принципах и правилах. Физический труд, часто тяжелый, с которым он до старости не расстанется, многие часы, проводимые зимой и летом на свежем воздухе, дальние прогулки, спортивные занятия – всё способствует хорошему аппетиту.

Но признаем и неумеренность Льва Николаевича, когда перед ним на столе оказывается любимое блюдо. Беспрестанно обдумывая и назначая себе задачи и правила, он при всем том не умеет, не любит «жить подробно». И хотя на вопрос, сколько блинов съел, отвечает прибауткой: «Пятый не съел, а четвертый не доел», – частенько доедает четвертый и съедает пятый. Доктор, приглашенный к Толстому, уже старику, называет причиной недомогания масленичные дни: «Он съедал по столько блинов, сколько хватило бы на двух здоровых людей».

Про овсянку, которую в старости охотно ест всякий день, Лев Николаевич говорит шутливо: «Овсянка тем нехороша, что ее никогда нельзя кончить»…