Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 54)
Примером такой противоречивости могут быть оценки Толстым личности выдающегося русского гинеколога, профессора Владимира Федоровича Снегирева.
Со Снегиревым его связывают достаточно долгие отношения: известный врач лечит Софью Андреевну. В Москве он навещает толстовский дом в Хамовниках.
На Льва Николаевича профессор, по его определению, смотрит, «как на собирательное русского народа»: «всё, что было в истории этого многострадального народа хорошего или дурного, великого и слабого – вся сила наиболее выразилась или отразилась на Льве Николаевиче». В постоянной внутренней работе, составляющей сущность жизни Толстого, он, Снегирев, видит движение к той «правде, которую нам дано найти»: «Находясь в этом процессе и отражая на себе все страды русской земли, – он мученик и борец». Общение с Снегиревым, похоже, интересно и Толстому: по вечерам он иной раз заходит к нему домой побеседовать, очевидцы вспоминают их длинные, сердечные беседы.
Бывает Снегирев и в Ясной Поляне, где, в 1906 году, в домашних условиях вместе с помощниками делает Софье Андреевне сложную полостную операцию под общим наркозом.
Лев Николаевич радуется приездам Снегирева («Утром Л.Н. в легком пальто пошел по прешпекту навстречу Снегиреву, который должен был приехать», – записывает доктор Маковицкий. Он помечает, что Толстой охотно слушал суждения Снегирева о политических событиях, русско-японской войне (беседа происходит летом 1905-го), о монастырях, об институте брака, Снегирев сетует на пустую жизнь, которую ведет большинство людей. Беседа, видимо, Толстому желанна, он не спорит с профессором, слушает его охотно; неслучайно Снегирев, уезжая, отмечает, что Лев Николаевич «стал мягче, чем десять лет тому назад, в своих требованиях, спорах, суждениях».
Это не мешает Толстому несколько дней спустя сказать о недавнем собеседнике: «Как все врачи-специалисты, Снегирев – невежественный человек, он ничего не знает». Но почти тут же: «Любезный человек и все знает, до чего наука дошла». В этом противоречии: «ничего не знает» и «все знает» – корень всего. Толстой пишет, что часто люди, считающие себя учеными, образованными и просвещенными, знают бесчисленное количество разных вещей, но невежественны в главном – они не знают смысла своей жизни и не задумываются над тем, как надо ее прожить.
Чем ближе Толстой узнает Снегирева, тем выше его мнение об ученом медике. Происходит между ними разговор и о профессионализме, увлечение которым часто не совпадает с интересом к духовным, нравственным вопросам. Через полтора года после приведенных суждений о Снегиреве Лев Николаевич говорит о нем совсем иное: «Он очень живой и приятный человек, что редко бывает у специалистов. Я сказал ему, что специальность даром не дается, то есть в том смысле, что человека суживает, но по отношению к Снегиреву это не так. Он избежал этого, он специалист, но не потерял всестороннего интереса к жизни».
В тот же день он определяет по почерку характер Снегирева: и умный, и религиозный, и художественный.
Заглянем в воспоминания Снегирева об операции, произведенной им в Ясной Поляне. Они написаны всего три года спустя после события, о котором в них говорится, и опубликованы при жизни Льва Николаевича и Софьи Андреевны. Это подтверждает их достоверность. Для нас же рассказ Снегирева – возможность нагляднее представить себе ту лучшую медицину, какая была сто лет назад, проникнуть в мысли и чувствования одного из лучших врачей своего времени, отмеченного не только высоким профессионализмом, но и чутким пониманием психологии пациента и его окружающих, еще раз вдуматься в сложное, не обозначаемое с размаху отношение Толстого к неизменно его привлекавшему, тревожившему, звавшему к раздумьям роду человеческой деятельности.
По приезде в Ясную Поляну в четверг 3 1 августа 1906 г. я застал графиню Софью Андреевну в сильных болях. Она кричала и рвала все на себе. Сильные агонизирующие боли не уступали ни припаркам, ни кодеину, ни атропину. Больная день и ночь кричала от болей…
Из некоторых слов, перекинутых со Львом Николаевичем, я убедился, что он смотрит на дело безнадежно, считая, что смерть больной неизбежна.
Я прошел в комнату к больной, чтобы исследовать ее. Но увидал, что это невозможно вследствие страшных агонизирующих болей. Я потребовал морфий, вспрыснул 1/4 грана и положил лед на опухоль живота. Больная несколько успокоилась…
Окружающим и Льву Николаевичу я высказал, что хотя и не имею полной диагностики, но считаю более вероятным, что здесь имеется нагнаивающаяся и распадающаяся опухоль. И я пояснил Льву Николаевичу, как происходит этот процесс.
Он сказал:
– Вот как! Это интересно! В самом деле это должно быть так… Я вернулся в комнату с доктором С.М.Полиловым <
Но в пятницу положение больной стало хуже; боли не утихали, температура поднялась, и стали появляться грозные симптомы перитонита. Мы уныло проводили время, находясь в подавленном состоянии.
В 7 часов вечера приехали из Москвы ассистенты гг. Гайчман и Улитин, с инструментами и перевязочным материалом. С их приездом мы несколько ободрились, почувствовав почву под ногами. Грозные, пугавшие нас явления перфорации, могущие наступить ежеминутно, не застали бы нас теперь врасплох…
Ассистенты бодро принялись за приготовления к операции; закипели самовары, забурлили инструменты. И вся операционная наполнилась бодрящей деятельностью…
Состояние больной за ночь не улучшилось, а ухудшилось. Осмотрев больную вместе с врачами, я высказался:
– Время операции наступило. Операция неизбежна…
Врачи согласились со мною…
Я отправился к Льву Николаевичу и высказал ему необходимость безотлагательной операции.
Он ответил:
– Я смотрю пессимистически на здоровье жены; она страдает серьезной болезнью. Приблизилась великая и торжественная минута смерти, которая на меня действует умилительно. И надо подчиниться воле Божьей… Я против вмешательства, которое, по моему мнению, нарушает величие и торжественность великого акта смерти… Все мы должны умереть не сегодня, завтра, через пять лет. Я понимаю вас, что вы иначе действовать не можете. И я устраняюсь: я ни за, ни против… Вот соберутся дети, приедет старший сын, Сергей Львович. И они решат, как поступать… Но, кроме того, надо, конечно, спросить Софью Андреевну. И если она ничего не будет иметь против, тогда вы можете делать ваше дело.
Я сказал:
– Может быть, и не надо делать операции. Но тогда найдите средства, как утишить боль и страдания. Я не знаю другого средства, кроме операции.
– Страдания необходимы: они помогают подготовиться к великому акту смерти.
– Оставимте академические споры! Я пришел вас не убеждать, а высказать мнение, сложившееся у меня сегодня в решительное заключение. Я пойду к больной и спрошу ее, согласна ли она. Прошу и вас сделать то же.
Л.Н. отправился и сказал, что больная согласна на операцию. Явились дети Толстых и заявили, что и они считают операцию необходимой. Лев Николаевич сказал и им то же, что и мне.
Больная пожелала проститься, предварительно вымывшись и переодевшись, с детьми и окружающими, т. е. с прислугой, которая поочередно входила и, плача, прощалась…
Без 20 минут в 12 часов дня, тут же, в спальне графини, приступлено было к наркозу. В 8 минут 1-го больная была перенесена в операционную. В 17 минут 1-го больная еще не уснула. И только в 32 минуты 1-го был произведен брюшной разрез. По вскрытии брюшины встретился утолщенный сальник, и, раздвинув кишки, можно было увидеть опухоль. Имея в виду, что опухоль тонкостенная и наполненная кровянистой жидкостью, я, чтобы избежать лопания ее внутри, увеличил брюшной разрез. После этого опухоль была легко извлечена. В 12 часов 58 минут операция была окончена, и больная перенесена в постель. Таким образом операция с момента разреза до окончания продолжалась около 26 минут. Наркоз прошел благополучно: ни цианоза, ни падения пульса не замечалось. Были попытки к рвоте. Крови не потеряно ни капли.
Когда брюшная рана была зашита, я послал семье Толстых сказать, что операция кончена. Все вещи из операционной стали быстро удаляться, и комната очищаться. Я был весь в испарине и попросил дать мне что-нибудь накинуть на себя. Мария Львовна принесла мне отцовский халат, в котором я и вошел в спальню графини, чтобы показать семье Толстых удаленную опухоль.
Уходя из комнаты, я встретил Льва Николаевича. Он был бледен и сумрачен, хотя казался спокойным, как бы равнодушным. И, взглянув на кисту, ровным, спокойным голосом спросил меня:
– Кончено? Вот это вы удалили?..
Больную было воспрещено посещать всем, кроме Льва Николаевича. Он видел все это и сказал: