Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 53)

В рукописях Толстого находим занесенные на бумагу следы этих мучительных наблюдений: «1) Старик с одышкой, 2) [Немая] слепая девочка, 3) Рахитический ребенок, 4) Куриная слепота, 5) Тиф, 6) Дворники, 7) Кучер соблазнил бабу, 8) Баба с детьми; муж в остроге за лес, 9) Высекли за траву».

Репин, на несколько дней приезжавший в Бегичевку, замечает: «Теперь лицо Льва Николаевича еще выразительнее стало; и гораздо бледнее от растительной пищи и от лишений, которым вы там все подвергались, конечно».

Репин пишет это Татьяне Львовне Толстой: и она, и Мария Львовна верные помощницы отца, они с ним и на голоде. Участвуют в деле некоторые из сыновей, закупают продукты, организуют их доставку. В толстовскую армию приезжают знакомые и незнакомые добровольцы, среди них врачи, фельдшерицы. Медицинский персонал здесь как нельзя более на месте – люди, ослабленные голодом, прозябающие в холодных, грязных жилищах, в условиях, самых нездоровых, особенно подвержены болезням: тиф, простудные, желудочно-кишечные заболевания.

Несколькими годами позже, сам уже не выезжая на места нового неурожая, Лев Николаевич охотно отзовется на просьбы фельдшериц и сестер милосердия, которые попросят его направить их туда: «Сколько мне известно, нужда очень сильная в Казанской, Вятской и Самарской губ., – пишет он одной из них? – В Самарской губ. есть А.С.Пругавин, к которому можно обратиться… Самой ехать на место лучше всего. Помоги вам Бог». Тогда же он пишет этнографу и историку Александру Степановичу Пругавину, работавшему на голоде в Самаре, о другой просительнице: «Письмо это передаст вам Любовь Матвеевна Лепаринская, фельдшерица, очень хорошо и с самой хорошей стороны мне известная. Трудолюбивая, умная, приятная в жизни. Она хочет служить больным в вашей губернии. Направьте ее, где нужны хорошие люди».

При организации питания голодающих Толстой постоянно пользуется данными медицинской науки, прежде всего трудами и советами одного из основоположников российской гигиены, профессора Московского университета Федора Федоровича Эрисмана. «У Эрисмана узнать о конопляных жмыхах», «У Эрисмана: о пшене, о горохе, о чечевице, о конопляных жмыхах. Ячмене, овсяном киселе, свекле, кукурузе, пшенице», «Эрисман пишет и читает лекцию о том, как ошибочно кормить хлебом, преимущественно в гигиеническом отношении», – находим в записных книжках и письмах Толстого.

Любопытно: в отчете о работе на голоде противник медицины Толстой, подводя итог, обращается к медицинскому образу. Он пишет, что на вопрос об экономическом состоянии народа вообще не может ответить с точностью: «Мы все, занимавшиеся в прошлом году кормлением народа, находимся в положении доктора, который бы, быв призван к человеку, вывихнувшему ногу, увидал бы, что этот человек весь больной. Что ответит доктор, когда у него спросят о состоянии больного? «О чем хотите вы узнать? – переспросит доктор. – Спрашиваете вы про ногу или про все состояние больного? Нога ничего, нога – простой вывих, случайность, но общее состояние нехорошо».

В одном из писем того времени Толстой повторяет: чем далее продолжается помощь голодающим, тем «все яснее и яснее становится пальятивность его и необходимость основного лечения». Паллиатив в медицине – средство, дающее больному лишь временное, частичное облегчение, но не излечивающее болезни.

Летом того же 1892 года в России начинается эпидемия холеры. Антон Павлович Чехов, деятельно участвовавший в обуздании эпидемии, пишет об этом: «Хорошего больше, чем дурного, и этим холера резко отличается от голода, который мы наблюдали зимою. Теперь все работают. Люто работают. В Нижнем, на ярмарке, делают чудеса, которые могут заставить даже Толстого уважительно относиться к медицине и вообще к вмешательству культурных людей в жизнь». Антон Павлович пишет немного сердито, он спорит в душе с теорией Толстого, как бы не замечая его практической работы на голоде. А Толстой в те же самые дни в письме к одному из друзей говорит о холере: «Получил третьего дня ваше письмо, в котором вы пишете, что едете к холерным… Странно сказать, я завидую вам в том, что вы можете стараться помогать… Мне же и думать нельзя идти служить больным. Если я это сделаю, то я вижу, что убью жену… Впрочем, как придется поступить, далее будет видно. Помогай вам Бог делать то, что вы делаете, не замечая того, что делаете. Мне-то, стоящему одной ногой в гробу, странна та важность, которая приписывается холере, но молодым, я понимаю, что должно быть и жутко, и радостно, и возбудительно, как на войне».

В дневнике: «Вечером пришли два врача земские – Рождественский и Долгополов. Революционеры прежние, и та же самоуверенная ограниченность, но очень добрые. Я, было, погорячился, потом хорошо беседовали».

Через несколько дней снова: «Во время обеда доктор земский. Беседовал с ним очень горячо. Надо учиться молчать».

Среди собеседников Льва Николаевича то и дело встречаем врачей. Доктора, которые пользуют его самого и его домашних, и сторонние, которые сами приходят к нему за помощью в решении важнейших для них вопросов жизни.

Примечательны ответы Толстого – при его «известном» отношении к медицине – на вопрос, стоит ли избрать медицину жизненным поприщем. Вот, к примеру: «Вы загадываете, как вам устроить свою жизнь. Планы фельдшерства прекрасны <!>, – они мне <!> и многим приходили в голову».

Другое дело, что доброе начало Толстой всегда видит, ищет в самом человеке, а не вне его. Потому-то и совершенствование мира в целом зависит от совершенствования каждого из нас. Беседуя с доктором Евгением Николаевичем Малютиным, лечившим его детей, он поясняет:

«Я не понимаю этого всегдашнего отношения, что доктора непременно служат доброму делу: нет профессии доброй самой по себе. Можно быть сапожником и быть добрее и лучше доктора. Почему вылечить кого-нибудь – добро? Иногда совсем наоборот. Дела человека хороши не сами по себе, а по чувствам, которые им руководили. Поэтому-то я не понимаю стремления всех женщин непременно в доктора, в акушерки, фельдшерицы. Точно, как будто стоит только сделаться акушеркой, и уже все хорошо». Всякое дело, а медицину в особенности, следует выбирать со стремлением нести добро и любовь людям.

В беседах с врачами, устных или письменных, Толстой нередко обретает суждения и сведения, которые становятся предметом его дальнейших раздумий.

«Предмет, о котором вы пишете, слишком важен…, – отвечает он на письмо врача из Чернигова об организации борьбы с болезнями детей и детской смертностью в деревне. – Я, по крайней мере, лично вам очень благодарен за сообщение мне вашей мысли, которая уяснила мне одну из форм служения людям, и готов служить, как умею, к ее распространению».

Или – в письме о сделанном ему предложении выступить на съезде сифилидологов против узаконенной проституции: «Очень сочувствую вашему письму в газете и мыслям, выраженным в письме ко мне. Рад бы был служить этому делу и послужу, если Бог приведет… Самое ужасное и вредное в этом деле это та санкция, которую дает правительство проституции, регулируя ее. эта санкция удесятеряет разврат».

От врачей Толстой получает и уточняет подробности, нужные ему в творческой работе. Советы медиков помогают ему при создании «Смерти Ивана Ильича». Занимаясь «Воскресением», он обращается к Павлу Сергеевичу Усову. Доктор Усов, сын старого приятеля Льва Николаевича, профессора-зоолога, человек у Толстых высоко ценимый: «милый, симпатичный, сердечный», – не скупится на эпитеты Софья Андреевна, и сам Толстой, кажется, без ропота подчиняется, если не его предписаниям, то хотя бы осмотрам.

«Не знаю, что делать со Львом Николаевичем, – то ли огорчается, то ли втайне восхищается Павел Сергеевич. – Жалуется на болезнь, а придешь к нему, начинает говорить о чем угодно, только не о лечении. Мало того: когда я тоже был болен, Толстой пришел ко мне сам и просидел до полночи, заставив меня проштудировать акт судебно-медицинского вскрытия из своего нового романа, не пощадил ни меня, ни себя».

В беседах с врачами Толстой – он сам это признает – горячится, отстаивая свои, часто не приемлемые для медика взгляды. Потом кается, обличая в себе ненавистное ему «казаться»: «Я был напрасно скептичен, – корит себя в дневнике после разговора со знакомым доктором, – как бы поддерживал свою репутацию».

В оценках, которые «выставляет» Толстой своим собеседникам-врачам, нередко встречаем – «ограниченный», «невежественный». Эти обидные определения не следует принимать буквально. По существу, Толстой не обозначает ими в обычном смысле духовных и душевных качеств тех, кого характеризует. Речь здесь о близости, о соотнесенности внутренней жизни человека, с которым беседует Толстой, с «центром» его собственного мировосприятия, центром, к которому сходятся все «радиусы», связывающие Толстого с жизнью, с окружающим миром. «Ограниченность», «невежественность» для него сосредоточенность человека на своей профессии, ограничение профессиональной деятельностью своего участия в общей жизни, неозабоченность задачей исправления, улучшения мира и человечества, которая для Толстого альфа и омега его существования. Характеристики одного и того же человека у Толстого порой прямо противоположны в зависимости от того, оценивает ли он этого человека на основании тех данных, которые этот человек предъявляет, или исходит из близости человека своим, толстовским взглядам и убеждениям. Это все тот же противоречивый разговор о музыке: музыка прекрасная, заставляет меня волноваться, плакать, но, согласно моим убеждениям, такая музыка не годится.