Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 51)
Тут, не удержавшись, делает отступление уже сам Лев Николаевич: «нашему брату, господам», грех смеяться над Поликеем и его почитателями. Велико ли отличие наивных, самоуверенных приемов коновала, от образа действий ученых медиков, к которым мы обращаемся и которых облекаем своим доверием: «Не знаю, как вы, а я испытывал с доктором, мучившим по моей просьбе людей, близких моему сердцу, точь-в-точь то же самое. Ланцет и таинственная белесовая склянка с сулемой, и слова: чильчак, почечуй, спущать кровь, матерю и т. п., разве не те же нервы, ревматизмы, организмы и т. п.? Wage du zu irren und zu träumen!
Отступление отступлением, но медицинские книги и инструменты для Ясной Поляны приобретаются, люди болеют, и, хочет он того или нет, смелость заблуждаться и мечтать над постелью больного мужика берет на себя Лев Николаевич, никаких сведений о медицине, кроме почерпнутых из самоучителей и здравого смысла, не имеющий.
Сведений о том, как врачевал сам Лев Николаевич Толстой, немного. Хотя известно, что постоянно посещал тяжело больных крестьян. Вряд ли заглядывает к ним из праздного любопытства. Советы, по крайней мере, дает какие-нибудь. Во время эпидемий, по воспоминаниям, бесстрашно «посещает тифозных из дома в дом».
Сохранилось любопытное (уже 1890-х годов) его письмо к жене: «А я ходил на деревню к бабе, пригласившей меня, как костоправа, с вывихнутой в локте рукой (застарелый вывих, при котором, вероятно, возвратится владение рукой)». Значит знала больная, коли звала, что вывих вправить сумеет, и в самом деле сумел, и разобрался, с чем имеет дело.
Осенью 1884 года Толстой гостит три дня в Черниговской губернии, на хуторе своего друга, художника Николая Николаевича Ге. Гуляя, он посещает недальнее местечко Ивангород, три часа сидит в амбулатории, беседует с мужиками и бабами, смотрит, как доктор Алексей Максимилианович Ковальский принимает больных. По окончании приема признается врачу, что всегда был врагом медицины, но сейчас готов изменить свое мнение.
В Ясной Поляне амбулатория появится двадцатью годами позже, когда у Толстых поселится постоянный домашний врач – друг и единомышленник Льва Николаевича, Душан Петрович Маковицкий. Он всякий день принимает являющихся в амбулаторию крестьян из окрестных деревень, сам ездит к тяжелым больным. Толстой – частый гость на врачебном приеме: «Был в больнице на приеме. Интересно». В другой раз записывает: «Заходил к Душану в лечебную. Завидую». И еще (вспоминает Николай Николаевич Гусев): «Сегодня Душан Петрович Маковицкий, как это часто с ним бывает, уехал в дальнюю деревню к больному. Возвращаясь с предобеденной прогулки, около пяти часов, Лев Николаевич, всходя по лестнице, спросил меня (я был внизу, в передней):
– А Душан еще не возвращался?
– Нет.
– Завидная его участь, – сказал Лев Николаевич».
Однажды Толстому приходит в голову мысль издавать «картинки героев с надписями», как он это называет. Рисунки он предполагает заказать лучшим художникам, текст собирается писать сам. Люди, о жизни и подвиге которых хочет рассказать Толстой, – «не Скобелевы» (имеется в виду известный генерал Скобелев). Первый, кому должна быть посвящена картинка (событие, когда узнал о нем Толстой, и пробудило весь замысел), – московский врач Илья Иванович Дуброво, он отсасывал дифтерийные пленки («дифтерийный яд», по слову Толстого) из гортани у тяжелой больной, больную спас, а сам заразился и умер. Издание не осуществлено, хотя Репин уже и картинку нарисовал. Но тут сам факт дорог: именно врач возглавляет в замысле Толстого ряд подлинных героев и героинь, которых «надо собирать и прославлять в пример нам».
Среди врачей, упомянутых в «Войне и мире», встречаем имя Мудрова. Матвей Яковлевич Мудров – один из самых известных московских врачей конца 18-го – первой трети 19-го столетия. Толстой, хоть и младенцем, его еще застал; не сделаем ошибки, если скажем, что кого-либо из старшей толстовской родни Мудров, без сомнения, пользовал. Матвей Яковлевич был профессором Московского университета. Пирогов у него учился. В своих записках, которые высоко ценил Толстой, он писал про «комизм и отсталость» своих учителей. Пирогов почти на двадцать лет старше Толстого, но к 1880-м годам, когда он берется за работу над записками, медицина, которой его учили, представляется ему допотопной.
Толстому девятнадцать, когда Пирогов делает первую операцию под эфирным наркозом. Ему под пятьдесят, когда Луи Пастер доказывает, что причиной многих наших страданий являются болезнетворные бактерии, ему за пятьдесят и под шестьдесят, когда появляются вакцины против сибирской язвы, холеры, бешенства. Ему под семьдесят, когда Вильгельм Конрад Рентген открывает Х-лучи, названные рентгеновским излучением. В аудитории физиологического института Московского университета Толстой смотрит опыт с рентгеновскими лучами, снимки, сделанные с их помощью.
Припомним только отечественную медицину: большинство ее крупнейших представителей, нет, не просто представителей – создателей школ, направлений – основоположников (нас еще ждет встреча со многими из них) – современники, того более – младшие современники Толстого. Терапевты Боткин и Захарьин, хирурги Пирогов и Склифосовский, физиологи Сеченов и Павлов, биолог Мечников, психиатр Корсаков, невропатолог Россолимо, гинеколог и акушер Снегирев – Лев Николаевич общается с ними, беседует, обращается к ним за советом и лечением, спорит с ними о медицине, – они для него не «забронзовели», не превратились в предмет поклонения (это ему вообще чуждо), – живые люди во всей их сложности. Та медицинская наука, с высоты которой мы сегодня не принимаем многого, что сказано Толстым о медицине, только ищет себя устанавливается в то время, когда он произносит свои приговоры. Не держа этого в памяти, мы не сумеем уяснить, правильно оценить взглядов и суждений Льва Николаевича Толстого.
До того, как в Ясной появляется лечебница и собственный доктор, врачеванием прилежно и умело (как все, что она делала) занимается Софья Андреевна. В одном из ее писем к уехавшему на кумыс Толстому читаем: «Сколько у меня больных, Левочка, что просто ужас! Стала настоящим доктором и думаю серьезно зимой на медицинские курсы ходить». Пишется это уже в начале 1880-х, когда зимние месяцы семья проводит в Москве.
Лев Николаевич в разговорах отрицает медицину, иронизирует над врачами, сердит жену, но при этом неизменно поддерживает ее желание оказывать медицинскую помощь крестьянам.
«У конюшни встретил мужика с бабой. Мужик приехал к тебе издалека, из-за засеки, лечиться, и ужасно горевал, что тебя нет. Он говорил, что он знает одного мужика, которого все лечили, и никто не вылечил, а ты вылечила. Мне лестно даже было».
В «Моей жизни» Софья Андреевна несколько раз вспоминает о своей медицинской практике, о том значении, которое она придавала этому делу, и о том влиянии, которое оказывала практика на ее душевное состояние.
«Я радовалась бесконечно, когда удавалось помочь страждущим, особенно если случаи были трудной и продолжительной болезни. Помню, как я хорошо вылечила 9-месячную лихорадку: мужик уже едва ходил, весь желтый какой-то, и вот осторожным лечением хинином, полынью и кипяченым, горячим молоком я его к лету совсем поправила, и он мог работать. А то из деревни Рвы приезжал несколько раз молодой парень с раной на ноге: он три месяца не мог ходить, а в три недели уже был здоров. Случаев исцеления были сотни, но я их теперь, конечно, не помню. Еще от ревматизма я вылечила молодую девушку Румянцеву. Ее на простыне только могли повертывать, так она страдала, а с моего лечения и до сих пор жива и здорова. Помню еще, какую радость я доставила матери, нашей крестьянке, Ольге Ершовой, вылечив раствором ляписа глаза ее единственной дочке».
Девочка, о которой пишет Софья Андреевна, остается ее постоянной пациенткой. Лев Николаевич пишет жене из Ясной Поляны в Москву: «Ольгушка Ершова просит рецепт от глаз для своей девочки». Софья Андреевна тотчас отвечает: «Ольгушке рецепт вот какой: на одну унцию дистиллированной воды 1 гран цинку. Примочка для глаз. Два раза в день пускать по одной капле».
Одна из глав «Моей жизни» так и названа – «Лечение народа»:
Доктора в то время у нас ни дома, ни в деревне поблизости не было, и ко мне приходили всегда больные со всех окрестных деревень и, конечно, также из Ясной Поляны. Своих детей, семью Кузминских