Владимир Попов – Разорванный круг (страница 49)
Брянцев обернулся, заинтересовавшись, кому так обрадовался директор, и увидел Пелегина, сотрудника ЦНИИшина. Это он, Пелегин, создал целую серию остроумнейших сборочных станков и неоднократно огорошивал заводы-изготовители тем, что вносил в конструкции бесконечные улучшения.
— Хорошо живешь, Владимир Петрович! — полыхнул глазами Брянцев. — Один ученый из двери, другой — в дверь. Вот ко мне никого не заманишь.
— Неправда ваша, Алексей Алексеевич, — Пелегин укоризненно глянул из-под очков. — Недавно Чалышева у вас была, вот и я прямо из Сибирска.
— Да ну?! Что новенького на заводе? — поинтересовался Брянцев, хотя этой ночью перед самым отъездом разговаривал с Бушуевым.
— Что? Шины делают, — пошутил Пелегин, поняв необязательность ответа по существу. — Достал из портфеля пачку эскизов. — Ваши исследователи внесли в конструкцию моего последнего станка уйму корректив. И есть очень существенные.
Честноков подошел к Пелегину, положил руку ему на плечо и обратился к Брянцеву.
— Знаешь, Алексей, чем мне мужик этот нравится? Он бог в своей области, но бога из себя не строит. Дельную поправку не только без амбиции, даже с радостью принимает. Наши ему тоже как-то ворох замечаний набросали. Не все, разумеется, он принял, но многое. Другой… Попробуй заикнись, что в конструкции или в рецепте что-то не так. Мама родная! До небес взовьется! Ущемление самолюбия, обиды. Не рад будешь. Кстати, не только ученые этим грешны. Скажи, например, тебе, что не так завод ведешь…
— А тебе? — прищурился Брянцев.
— Да все мы одним миром мазаны, — сквозь усмешку ответил Честноков.
— Я бы на вашем месте, Алексей Алексеевич, на завод не торопился, — доверительно заговорил Пелегин, отводя Брянцева к окну. — Жена Кристича обезумела от неизвестности, и ваш зам Карыгин умудрился заверить ее, да и других, что директор не вернется до тех пор, пока не установит, где он и что с ним.
— Вот это удружил… Я что, Шерлок Холмс? Там вся милиция поставлена на ноги. Уж если они не установят…
Вошла секретарша.
— Владимир Петрович, тренер «Шинника» просит принять.
Пелегин и Брянцев переглянулись. Они хорошо знали, каким патриотом заводской футбольной команды был Честноков, как болезненно переносил ее поражения («Шинник» накануне как раз проиграл), и решили ретироваться.
— Мы походим по заводу, — предупредил Брянцев.
— Извольте, — с готовностью ответил Честноков. — Только уговор: не вздумай переманивать моих ребят. Иначе больше на глаза не показывайся.
Брянцев ходил из пролета в пролет, из корпуса в корпус, сожалея, что у него мало времени. Засесть бы тут недельки на две — сколько интересного можно было бы позаимствовать. Положение нынче таково, что, если сами заводчане не подсмотрят что-либо на стороне да не внедрят у себя, никто им в этом не посодействует. Обмен передовым опытом, по существу, пущен на самотек и всецело зависит от инициативы на месте. Кто хочет — тот ищет, кто не хочет — лапу сосет. Бюллетени технической информации выходят с таким опозданием, что многие новшества устаревают прежде, чем о них сообщат.
Вот опять у сборочного станка чисто местное приспособление — прикатчики незнакомого типа. И станок какой-то непонятный — основные углы Пелегина, а остальная оснастка…
— Чей станок? — спросил Брянцев у первого попавшегося ему человека, с хозяйским видом расхаживавшего по проему.
— Наш, ярославский, — с горделивой интонацией ответил тот и вдруг: — Лешка! Неужто ты?!
Брянцев с трудом узнал в плечистом, полноватом для своих лет человеке не кого иного, как напарника по работе в юные годы Антея. В ту пору отношения у них не сложились. Сначала он, Брянцев, завидовал Антею, потом Антей завидовал ему. Правда, зависть у них была разная. Один напрягал все силы, чтобы догнать своего соперника, другой, когда остался позади, злился, но упорства, рвения не проявлял и сил особенно не тратил. Они довольно холодно относились друг к другу и холодно простились, когда Брянцев уходил с завода, поступив в институт. Этот холодок проступил и сейчас, спустя столько лет.
— А ты вишь какой здоровый стал и важный, хотя и тогда фигуристый был, — пытливо рассматривая Брянцева, не очень дружелюбно произнес Антей. — Никак, в большие начальники выбился.
Не хотелось почему-то Алексею Алексеевичу называть свою должность, и он сказал:
— Да вроде…
— Цеха? — допытывался Антей.
— Завода.
— А как это понять?
— Ну, директор.
— Ишь ты! — в голосе Антея послышалась уважительная зависть. — Сколько же ты зарабатываешь?
Брянцев скосил на него глаза.
— Ты лучше спроси, сколько я часов в день работаю, сколько ночей на неделе не сплю, сколько раз отпуска на заводе проводил, сколько бит был, сколько шкурой своей рисковал. А ты — заработок. По труду и заработок.
— Ну да, оно, конечно, так… — промямлил Антей и заторопился. — Прости, побегу. Дело у меня на участке что-то сегодня не больно ладно идет.
— А вообще как идет?
— Ничего, — уклончиво ответил Антей. — И, надсадив голос, чтобы заглушить чувство неловкости: — В начальники податься время не пришло, да и образование не бог весть какое. Хорошо тебе — инженер.
Брянцев осведомился о здоровье их общего учителя Прохора Кондратьевича, передал ему привет и зашагал дальше.
В конце концов он заплутался в лабиринте новых и старых корпусов, крытых переходов и, к стыду своему, вынужден был спросить, как пройти в испытательный цех.
Цех этот помещался в недавно выстроенном трехэтажном корпусе, который протянулся вдоль другого корпуса, тоже нового и большого. Брянцев знал, что ярославский завод располагает самой крупной испытательной станцией в стране, но то, что он увидел, превзошло все ожидания.
В огромных двухсветных залах из-за множества стендов для испытания шин можно разговаривать, только крича друг другу в ухо — настолько силен здесь шум. Со скоростью шестьдесят-семьдесят километров катятся шины разных конструкций то по отполированной поверхности маховиков, то по плицам, имитирующим неровности почвы. Были в этом здании и такие залы, где в термокамерах испытывали шины на морозостойкость и на тепловое старение.
— А эти стенды почему закрыты кожухом? — поинтересовался Брянцев у сопровождавшего его начальника цеха.
— Комбинированные испытания проводим, обкатываем шины при температуре шестьдесят градусов, — охотно объяснил тот. Открыл задвижку на небольшом отверстии, из которого вырвался поток горячего воздуха. — Это шины в тропическом исполнении. А вот там, в углу, камера для гидравлических испытаний — рвем шины под давлением изнутри.
…Уже вечерело, когда Алексей Алексеевич вышел с завода, изрядно уставший от густоты впечатлений. Поразмыслив малость, пришел к выводу, что нужно непременно прислать сюда бригаду из нескольких рабочих-исследователей для получения материалов о всех предложениях, как внедренных, так и только еще принятых.
На алом фоне закатного неба четко, как на чертеже, выделялись пять мощных арок железнодорожного моста, протянувшихся через Волгу. Красивое, величественное зрелище. А ведь этого моста могло не быть. Несметное количество бомб сбросили на него хваленые гитлеровские асы в годы войны, пытаясь разорвать в этом месте страну на две части, но так и не сумели осуществить свой замысел.
Стоя на остановке в ожидании трамвая, Брянцев заметил на здании, не принадлежащем заводу, выполненный из светящихся неоновых трубок призыв: «Повысим ходимость шин!», огромнейшую автопокрышку с буквой «Я» посредине и строки стихотворения. Подошел ближе, прочитал:
Непритязательность стиха и предприимчивость шинников вызвали улыбку. Не удосужился почтенный автор сочинить нечто достойное его таланта. И неоновые надписи были бы более уместны на здании заводоуправления. Правда, там их читали бы только идущие на завод. А здесь, на этом людном месте, где сосредоточилось несколько трамвайных маршрутов, они каждому бросаются в глаза.
Проехав несколько остановок, Алексей Алексеевич увидел из окна вагона общежитие Химико-технологического института. В нем проведено пять трудных лет, Стипендия была небольшая, и хотя он подрабатывал на сборке (рабочих не хватало, радовались каждой паре рук), свободных денег никогда не было, и жили они с Тасей впроголодь. Время от времени Тася устраивалась на работу, но из-за своей лености нигде долго не задерживалась. Выручали их только частые поездки Таси к родителям в Темрюк, откуда возвращалась нагруженная, как вьючная лошадь, продуктами.
Студенты не чаяли в ней души. Кто по возвращении из дому собирал чуть ли не половину второго этажа и скармливал продукты, которых двоим хватило бы на месяц? Тася. Кто охотно штопал студентам носки, стирал, пришивал пуговицы? Тася. Кто безотказно ссужал трешку до стипендии? Тася.
Тасино благодушие выходило боком Алексею. Он вместе со всеми объедался два дня и потом вместе со всеми недоедал и часто сверкал пятками, ожидая, когда дойдет очередь до его носков. Но он не роптал, считал это естественным, потому что сам был добр и отзывчив по натуре. А вот то, что жена не хотела ни работать, ни учиться и не поддавалась увещеваниям, угнетало и злило, на этой почве у них частенько возникали ссоры.