Владимир Попов – Разорванный круг (страница 51)

«Ах, вот оно что! Укради, если сумеешь… — подсказало сознание Ракитиной. — Намек вполне объяснимый».

Да, было над чем подумать. Приняв это предложение, она узнала бы обо всех происках и ходах Хлебникова и могла бы помешать им. Не исключено, что он задумал изменить анализ ИРИСа — добавить к нему несколько нейтральных веществ, активной роли не играющих, и выдать «новый» препарат за детище института. Такое в практике случается довольно часто. Роль тайного соглядатая была ей унизительна, но выведать, что замыслил Хлебников, хотелось, и она смиренно сказала:

— Ну что ж, пусть будет так, Олег Фабианович. Но допустим, что ИРИС-1 окажется идеальным препаратом. Как быть мне в таком случае?

— Не стоит загадывать наперед, Елена Евгеньевна, — чуть ли не заискивающе обронил Хлебников. — Время покажет.

— А как мне вести себя с заводчанами?

Благодушное выражение как сдуло с лица Хлебникова, взгляд его стал настороженно-острым.

— Почему это вас беспокоит? — с легкой усмешкой проговорил он. — В их обязанности не входит изобретать. Если у них что не получается, им не в укор. А мы для того здесь сидим, и наша задача — найти антистаритель. Любыми способами и как можно скорее.

«Ах, вот для чего я понадобилась. Презрев законы чести, спасти честь мундира».

Резко поднявшись, Ракитина выпалила, всем своим видом выражая вызов:

— Для этой роли я не гожусь!

— Позвольте, позвольте, для какой роли? Вы, очевидно, неправильно меня поняли, — заюлил Хлебников, поняв, что попал впросак.

— К сожалению, я правильно вас поняла. — Ракитина поднялась. — И потому ни в отделе, ни вообще в нашем институте я больше работать не хочу!

Сказала — и спохватилась. Даже губу закусила до боли. Не опрометчивый ли шаг сделала? Словно — бултых в воду, очертя голову, ни с того ни с сего. Несерьезно, что и говорить.

Оторопело посмотрела на Хлебникова.

— Ну и скатертью дорожка! — влепил тот, сбрасывая с себя маску благопристойности. — С этой минуты можете считать себя свободной!

Ракитина покинула кабинет с тяжелым чувством. Шла на объяснение, подавшись импульсу, а оказалась за бортом. Ни один здравомыслящий человек подобного номера не выкинул бы. Так-то оно так. Но здравый смысл сплошь и рядом является причиной трусости и малодушия. Во всяком случае, ей себя ни в том, ни в другом обвинять не придется. И все же это довольно сложное ощущение — вдруг среди рабочего дня оказаться на улице без любимого дела, расставаться с которым не собиралась. На улице буквально и фигурально. Ну и отчубучила! А может быть, права мама, которая в трудных обстоятельствах утешалась житейской мудростью: «Что ни делается — все к лучшему»?

Придя к этому выводу, Ракитина повеселела.

Три дня она наслаждалась полной свободой. Навестила приятельницу, которую не видела несколько лет — в Москве дальние расстояния затрудняют общение, — побывала на отчетной выставке художников-маринистов и в который раз с неизменным удовольствием посмотрела во МХАТе «Вишневый сад».

Но безделье для человека, привыкшего к труду, хорошо в малых дозах. Уже на четвертый день, проснувшись, как всегда, чуть свет, Леля почувствовала, что устала отдыхать, что такого рода свобода, когда не знаешь, на каком ты свете, ей в тягость. Пора было подумать о работе. Но прежде чем принять какие-либо шаги, решила проведать сына.

В Переславле-Залесском она долго бродила по шумному от грачиных криков и визгов детворы палаточному городку, расположенному в живописном месте на берегу Плещеева озера, прежде чем с помощью детворы отыскала Валерку в читальном зале. Отключившись от пионерских игр и забав, он сосредоточенно штудировал какую-то статью в «Юном технике». Мальчуган ничуть не обрадовался визиту, и Леля поняла почему: за последние месяцы Валерка как-то сразу повзрослел, и всякое проявление материнской заботы было ему в тягость, тем более здесь, в лагере, где подросткам хочется казаться взрослыми и вполне самостоятельными.

Неохотно поводив мать по пустынным лагерным задворкам, чтобы не попадаться на глаза сверстников, Валерка все же решил сделать ей приятное и повел к павильону, где за стеклом стоял красочно расписанный ботик Петра I под названием «Фортуна». Детворы здесь не было, и у Валерки развязался язык.

— Пятнадцатилетним мальчишкой Петр I нашел, шаря в поисках чего-то необычного, ботик, — рассказывал он, явно желая блеснуть и взрослой манерой изложения, и своими познаниями. — Его отремонтировали, воздрузили мачту и парус, и Петр с несколькими отставными матросами, пожелавшими услужить любознательному дитяти из царской семьи, поплыли на нем по Яузе. Петр был в восторге и задумал построить целую потешную флотилию из девяти судов — корабль, галера и яхты, — но, поскольку Яуза не была достаточно проходима для таких громадин (в кавычках, как ты понимаешь), решено было соорудить верфь на Переславском озере. Когда Петр вырос и по-настоящему увлекся кораблестроением, флотилия тоже оказалась в специально построенных амбарах, чтобы (это было решение Петра) впоследствии предстать перед глазами потомков. И вот первый ботик, дедушка русского флота, извлечен на свет божий.

Леля с наигранной робостью подняла руку.

— Можно одно уточнение?

— Конечно.

— Так вот, ботик этот вовсе не «дедушка русского флота». Подлинного «дедушку» перед войной поставили в Центральном Военно-морском музее в Ленинграде, там он и стоит.

— А может, его вернули сюда?

— Вернуть не могли. Он не был тут. Его переместили из Петропавловской крепости. И вид у него другой. Перепроверь себя — правильно ли ты понял то, что вычитал. Ну, а остальные суда где? — решила перепроверить Леля глубину познаний сына.

Валерка пожал плечами.

— История умалчивает.

Леля погладила сына по голове.

— Все же ты у меня молодец. Прямо экскурсовод. А неточности… Это устранимо. Кстати, тебе известно, что Петр был автором парусного корабля под названием «Предисцинация», что означает «Божье провидение»?

— Известно. Этот корабль был очень нарядный.

— Верно. Декору, то есть оформлению, Петр придавал, большое значение. Существует даже такой термин — «петровское барокко». Петр привнес, много своего в этот вычурный стиль, в ту пору очень распространенный в Европе.

Ответив затем на общие для всех родственников вопросы — как кормят, не холодно ли ночью, не заедают ли комары, Валерка довольно бесцеремонно стал торопить мать с отъездом — он-де беспокоится, что следующие предвечерние автобусы будут перегружены.

Возвратясь домой, Леля подвела итог своим раздумьям, которые вольно и невольно донимали ее все эти дни, — она сделает попытку устроиться на работу в Центральном научно-исследовательском институте шин.

Ей приходилось бывать в этом крупнейшем в стране институте. Она имела представление о размахе его деятельности, знала, какие глобальные и конкретные проблемы он решает, слышала не раз, что в нем царит на редкость творческая атмосфера.

В отдел кадров, толком ничего для себя не выяснив, идти не хотелось, нового директора института она даже в глаза не видела, а вот с Дубровиным, хоть и поверхностно, знакома была и испытывала к нему повышенную симпатию. Он несколько раз выступал у них в НИИРИКе и подкупил не только умением доступно говорить о сложнейших химических явлениях, не только увлеченностью своей, но и удивительно доброжелательным отношением к людям. А своей принципиальной позицией в Комитете партгосконтроля Дубровин окончательно покорил ее.

День в институте был необычный. Во дворе стояли, выстроившись в ряд, три десятка машин, вокруг них собралась огромная толпа. Из отрывочных разговоров Леля узнала, что вернулась с государственных испытаний, проходивших в районе Орла, колонна машин. Шины «Р», разработанные институтом, прошли в три раза больше, чем обычные серийные, и были еще годны к дальнейшей эксплуатации. Вот почему лица светились радостью, вот почему здесь было шумно, как в пионерском лагере. Разговоры стихли, когда из двери главного корпуса вышли директор института, Дубровин и еще несколько человек довольно представительной внешности. Обходя машины, они стали внимательно осматривать покрышки и о чем-то расспрашивать шоферов.

Пошла вслед за ними и Леля. Ей интересно было услышать, что говорят о шинах водители-испытатели, люди, несущие ответственность не только за свои действия, но и за каждое свое слово.

Вскоре появились руководители Комитета партийно-государственного контроля, и Леля уехала домой, поняв, что в такой обстановке никто ею заниматься не станет. Но общая радость передалась ей, хотелось верить, что через несколько дней она, чего доброго, войдет в этот коллектив, решающий значительные и злободневные задачи.

…Дубровин встретил ее приветливо, вспомнил, где и при каких обстоятельствах видел, только вот фамилию вспомнить не мог.

— Ракитина Елена Евгеньевна, — официально представилась Леля и, чтобы завязать разговор, призналась, что была в институте вчера с намерением поговорить о весьма беспокоящем ее деле, но попала на осмотр шин и ушла после того, как несколько удовлетворила свое любопытство.

— Напрасно, напрасно. Для такой милой женщины я нашел бы время, — галантно проговорил Дубровин, используя право преклонного возраста не скупиться на комплименты. — Значит, вы видели шины. Ну и как?