Владимир Попов – Разорванный круг (страница 48)

Алексей Алексеевич так погрузился в воспоминания, что не заметил, как добрался до заводоуправления.

Честноков не поднялся, чтобы должным образом встретить гостя, не сделал приветливую мину. Взглянул на него исподлобья, холодно спросил:

— Что, опять переманивать рабочих явился?

— На сей раз я с мирными намерениями. С челобитной. Пришел в правую ногу пасть, как говорят у нас в Сибири, — отшутился Брянцев.

— На Дону у вас точнее говорят: «Покорную голову меч не сечет». Так признаешь, что поступок тот был неблаговидный?

— Признаю, но не каюсь. Очень пригодились, ребята что надо.

Рассмеявшись, Честноков вышел из-за стола, с размаху всадил руку в руку.

Брянцев давно не встречался с ним и удивился, увидев ту же ладную спортивную осанку, те же спокойные, проницательные глаза много испытавшего, много знающего человека, ту же волевую складку твердых губ. Он по-прежнему являл собой воплощение духовного и физического здоровья.

— Почему в правую? — Честноков в свою очередь рассматривал Брянцева.

— Очевидно, левая считается дурной. Не зря же существует выражение: «С левой ноги встал».

— С гостиницей устроился?

Брянцев кивнул.

— Вы, кажется, незнакомы, — обратился Честноков к мужчине, угнездившемуся в кресле перед столом. — Рекомендую: Алексей Алексеевич Брянцев, нарушитель спокойствия и перехватчик. Послал ему на завод пятерых рабочих наладить производство шин со съемным протектором, так он… Двоих умудрился у себя оставить. С виду такой… приятный, вполне положительный, а на ходу подметки срезает.

Брянцев поклонился незнакомцу.

— Парнес, — отрекомендовался тот коротко. Вскинув глаза на Честнокова, молвил устало: — Что ж, двинусь, пожалуй.

Нагнувшись, Парнес взял лежавшие между креслом и столом костыли, с трудом поднялся и направился к двери, довольно ловко перебрасывая груз своего тела с костыля на костыль.

— Пора, Володя, гнев на милость сменить, — с просительной интонацией сказал Брянцев, когда за Парнесом закрылась дверь. — Я ведь и на тебя работаю. Твой съемный протектор доставил мне немало хлопот.

Честноков поводил пальцем.

— Не на меня, а на народное хозяйство. — И снизошел: — Ну, что у тебя за челобитная? С антистарителем выпутался?

— Пока нет.

— Решил и меня запутать?

— Но это же не для меня, а для народного хозяйства…

— Не знаю, не знаю, — вроде бы отчужденно протянул Честноков, но тут же среагировал на просьбу — позвонил секретарю и поручил срочно вызвать начальника центральной лаборатории Кузина. Пройдясь туда-сюда вдоль стола, показал на кресло, где только что сидел Парнес. — Об этом одержимом слышал что-нибудь? Сногсшибательную идею произвел на свет божий — автоматизировать сборку шин, то есть делать каркас не из кордного полотна, а из отдельной кордной нити, наматывая ее на барабан под разными углами. Решение этой задачи сулит колоссальные выгоды: сократятся трудовые затраты, исчезнет целый ряд промежуточных операций, увеличится стойкость покрышек. Ко всему прочему метод Парнеса полностью устранит ошибки, допускаемые сборщиками. Кстати, как ты относишься к одержимым?

— Больше было бы одержимых — ближе было бы к коммунизму.

Ненароком выпалив эту афористичную фразу, Брянцев замолчал — его внимание привлекла помещенная под плексигласовым колпаком с большим искусством сделанная модель «Волги» и пепельница в виде шины. Повертев ее в руках, продолжил:

— Все перевороты, будь то социальные или технические, делали одержимые. Таким чужда и расслабляющая мораль — «Моя хата с краю…», и преклонение перед авторитетами — не моего, мол, ума это дело, и слепое принятие на веру устоявшихся взглядов и представлений. Мир всегда был ведом и обновляем теми, кто восставал против привычного, косного, кто нарушал каноны, кто умел взглянуть в будущее. К ним относились подозрительно, над ними смеялись, даже объявляли сумасшедшими, но они с неослабевающим упорством делали свое дело. Это являлось для них законом, смыслом существования. — Смущенно улыбнулся. — Извини, занесло. Не люблю трескучих слов, а вот…

Твердая складка у губ Честнокова разгладилась, глаза смягчились, и лицо сразу потеплело.

— А знаешь, мне тоже одержимые импонируют.

— Потому что сам ты из одержимых. Заставь человека с холодной душой, с обывательским мировоззрением самому вертеться с утра до ночи, — Брянцев кивнул на огромную фотографию завода, снятого с птичьего полета, — и эту махину вертеть, — насколько его хватит? А ты двадцать пять лет оттрубил.

— Да, — без энтузиазма согласился Честноков. — Вот уже до седины довертелся. Что будет дальше?

— Дальше? Лысина. Проклевывается, вижу. А при лысине седина не страшна.

Посмеявшись, Честноков уткнулся в бумаги, оставленные Парнесом.

«Здорово размахнулся! — с восхищением подумал о нем Брянцев. — Если идею Парнеса удастся реализовать, — это же целый переворот в технике! Уйдут в прошлое все цехи и агрегаты, которые изготовляют кордную ткань, обрезинивают, пропитывают, сушат, раскраивают, делают браслеты, освободятся тысячи людей».

Просмотрев бумаги, Честноков удовлетворенно постучал по ним кистью руки и заговорил со свойственным ему трезвым подходом к делу:

— Конечно, проблемка эта не простая — отказаться от корда. Не один год уйдет, возможно, на ее решение и не один десяток тысяч рублей потребуется. На этом пути больше шансов потерпеть поражение, нежели одержать победу, и тем не менее кому-то надо дерзать. Жизнь без риска, без перспектив, без дальнего прицела — это не жизнь. Во всяком случае, для меня. Да и для тебя, знаю, тоже.

Вошел Кузин, поздоровался, настороженно взглянул на Брянцева.

— Ты почему, Юлий Фомич, не занимаешься их антистарителем? — напрямик спросил его Честноков.

— И не буду заниматься, — категорически заявил Кузин. — Разве здравомыслящие люди поступают так? Мы вот не утаиваем, что делаем, как делаем, а они? Продают кота в мешке. Прислали полтонны какой-то муры — и извольте вести с нею опыты. А что это такое? С чем ее едят? Спросил Целина, что за снадобье, — темнит. Секрет, видите ли, государственная тайна. Ну и пусть услаждает себя секретами, как Плюшкин скарбом.

— Поганец, — вырвалось у Брянцева.

— Кто? — сразу взъерошился Честноков.

— Целин, конечно. Ничего себе, удружил.

— Э, нет, он не поганец! — возразил Честноков. — Я до сих пор с благодарностью его вспоминаю. На Ленинградском шинном прямо-таки спас нас, когда предложил изготовлять шины на барабане. Шутка ли, в шесть раз больше стал делать шин сборщик. Человек он, что там говорить, неорганизованный, суетливый, горластый к тому же, но голова у него…

— Голова завидная, — подтвердил Брянцев. — Генератор идей. А нервишки подводят… Все боится, как бы не обворовали. И не удивительно — бывает такое у нас, что греха таить, сколько угодно бывает.

— Бывает, — согласился Кузин и добавил хвастливо: — Только нас ему опасаться нечего. Воруют те, у кого своих идей нет. А у нас, слава всевышнему, избыток, можем на сторону отпускать.

— Но, но… — осадил его Честноков.

— К чему относится это «но, но»? — полюбопытствовал Брянцев, пользуясь благорасположением Честнокова. — К избытку идей или к отпуску на сторону?

— К скромности. Все же антистарителем, Юлий Фомич, займись. Потребуй, чтоб выслали точный анализ, если только антистаритель еще не состарился, и шуруй. Надо помочь Брянцеву определиться. Он помогает нам воевать за наши шины, мы тоже должны ему посодействовать. А уж мнение двух заводов никакой институт не опрокинет. Испытания как-никак не в пробирках ведем, а на стендах и на дорогах. Долговечность резины — одна из наиважнейших народнохозяйственных задач. Тут не только освобождением от импорта пахнет, но и возможностью экспорта. Валюта не из дома, а в дом. И немалая. Миллионы потянет. — Повернулся к Брянцеву. — А ты все-таки, чертяка, отчаяка. Вот эта твоя отчаянность и подкупает меня. Иначе на порог не пустил бы. Двух лучших сборщиков уворовал!.. Эх-эх!.. Завод смотреть будешь?

— Естественно.

— Посмотри, посмотри. Не узнаешь. В новые цеха непременно зайди. Станки какие! Гиганты! И на испытательную загляни. Нет такой второй в стране. Даже ни в одном институте нет. Да, кстати, скажи откровенно: вы свой общественный институт не от бедности организовали? У вас и лаборатория слабее нашей, и конструкторские отделы не на высоте. У нас их целых три, во! Один специально по новым шинам.

— Не от бедности, Владимир Петрович, а от богатства. От духовного богатства людей. Мы, руководители, чем подчас грешим? Берем только то, что нам приносят. Готовенькое. Как в свое время в скупочном магазине на приисках. Самородки принимали. А золотоносную жилу разрабатывать нужно. Крупица к крупице — получается неизмеримо больше, чем любой самородок.

— Могу идти, Владимир Петрович? — нетерпеливо спросил Кузин, хорошо знавший, что возражать директору можно только до получения распоряжения. Получив, оставалось одно: выполнить.

— Я вот о чем хочу попросить вас, Юлий Фомич, — обратился к Кузину Брянцев. — Преодолейте свою антипатию к автору антистарителя. Предвзятость всегда плохо сказывается на результатах экспериментов.

— Да, да, смотри мне! — предупредил Честноков. — Проверь скрупулезнейше и приступай немедленно.

В кабинет кто-то вошел, и лицо Честнокова сразу просияло.