Владимир Попов – Разорванный круг (страница 46)

— «В автохозяйстве номер четыре опытные шины сибирского завода на третий день вышли из строя. Отслоение беговой дорожки».

Положив телеграмму на стол и прихлопнув ее ладонью, уничтожающе смотрит на Брянцева.

— Н-ничего не понимаю, — качнув головой, тянет Брянцев. — Дайте-ка мне, пожалуйста, телеграмму.

Лики многих из сидящих в кабинете изменились — у кого челюсть отвисла, кто заалел, кто напрягся, а у кого в ехидной усмешке рот до ушей растянулся. Разная реакция у людей, Брянцев это отчетливо видит.

— Если об Ашхабаде вы не знаете — это плохо о вас говорит, а если знаете и утаили — еще хуже. Так знаете или не знаете? Давайте в открытую, не наводите тень на плетень, — напористо повторяет Хлебников, игнорируя просьбу Брянцева.

Форма вопроса такова, что не ответить на него нельзя, но и ответить правдиво, когда на карту поставлены и исход большого дела, и собственная репутация, невозможно.

— Я хочу прочитать телеграмму своими глазами. Имею я право в конце концов? Или у меня одно право — выслушивать предвзятые сентенции? — идет в контратаку Брянцев.

Хлебников, однако, выполнить просьбу не помышляет — о том свидетельствует принятая им поза — вольно откинулся на спинку кресла.

— Кто прислал телеграмму? — интересуется Самойлов, предоставивший на длительное время спорящим полную свободу, — ему явно надоела эта игра в кошки-мышки.

— Какое это имеет значение? — юлит Хлебников.

— Сейчас все имеет значение! — вскипает Самойлов. — И перестаньте, пожалуйста, Олег Фабианович, разыгрывать здесь роль начальника разведки, пекущегося о конспирации своей агентуры!

Хлебникову не остается ничего другого, как протянуть телеграмму.

Прочитав текст, Самойлов обращается к Брянцеву:

— Кто такой Карыгин? — И тут же вспоминает: — А, это проштрафившийся бывший секретарь обкома, что сидит у вас на кадрах.

— Угу, — подтверждает Брянцев, вспомнив старую истину, что один враг может причинить больше вреда, чем сто друзей принести пользы, — враги куда активнее. Не сдержав себя, глухо произносит:

— Ну и сукин сын. Я дал ему указание послать в Ашхабад человека, чтобы выяснил причину отслоения, а он…

Хлебников расплывается в торжествующей улыбке.

— А Брянцев, оказывается, человек скрытный. Все знает, но делает невинные глаза и говорит то, что есть на самом деле, только когда деваться некуда. Ну и артист!

— Просто он не спешит с выводами, — вступается за Брянцева профессор Дубровин. Передвинув очки на самый кончик носа, присовокупляет, сожалеюще покачав головой: — А вот вы, Олег Фабианович, проявляете излишнюю торопливость. Непозволительную для ученого. Да-с!

— Верно, я тороплюсь! — не утратив бодрости духа, соглашается Хлебников. — Тороплюсь предупредить сотни, а возможно, и тысячи аварий! А что касается ваших теоретических домыслов, уважаемый Клавдий Яковлевич, то вынужден заявить: все они умозрительны, поелику вопрос старения резины отнюдь не вашей компетенции!

Лицо Дубровина, мирное, благодушное, с наивными детскими глазами, заливает краска возмущения. Все ждут, что он взовьется, но нет, профессору и на сей раз не изменяет выдержка.

— Простите, коллега, я на это совещание не напрашивался, — размеренно говорит он, в отличие от других поднявшись. — Меня пригласили как представителя Центрального научно-исследовательского института шин, очевидно доверяя как специалисту. Позвольте предположить, что, выскажи я мнение, соответствующее вашему, мою компетенцию вы не подвергли бы сомнению. Далее. Следуя вашему примеру, я вынужден отбросить соображения вежливости и такта и сказать вам, дорогой Олег Фабианович, что я никогда не заедал заводских работников за то, что они разгрызли орешек, который оказался не по зубам мне, и не навязывал свою державную волю. Вот так-с. — И как ни в чем не бывало сел на место.

Чувствуя, что Дубровин склонил людей на свою сторону и не найдя, чем ответить на его выпад, Хлебников решает ввести в бой главный резерв. Он выразительно смотрит на Чалышеву, но, увидев, что та не воспринимает безмолвную команду, наседает:

— Ксения Федотовна, вы приглашены сюда не в качестве благородного свидетеля. Мы хотим услышать ваше компетентное мнение. Вы у нас самый крупный специалист по антистарителям, прошу разомкнуть уста.

Чалышева встает с явным нежеланием и, уставившись куда-то в пространство, говорит не только тихо, но и с какой-то простодушной мирностью в голосе, заставляя окружающих до предела напрячь слух.

— ИРИС-1, или, как мы называем его в институте с высоты нашего величия, «туземный антистаритель», не ухудшает качества шин. Я не оговорилась. Не ухудшает, а наоборот, улучшает его. В этом я убедилась, когда по совету Анатолия Родионовича Самойлова поехала на завод и без обычной академической предвзятости при решении чужих проблем ознакомилась с работами, ведущимися в «академии рабочих», как нарек Олег Фабианович институт рабочих-исследователей. Это изумительно, товарищи! То, что они делают, чего достигли, заслуживает самой высокой похвалы. — Голос Чалышевой зазвучал взволнованно. — Мы ведь в институте, грешным делом, не торопимся. Да, не торопимся, — повторила она, заметив две-три скептические гримасы, — потому что не ощущаем кожей своей, как они там, первоочередных нужд производства. Больше того, мы даже не знаем их во всем объеме и многообразии, ибо они не берут нас за горло. Я преклоняю перед заводчанами колени и заявляю со всей ответственностью: нам у них многое следовало бы позаимствовать. И ярость, с какой они ведут исследования, и нетерпимость ко всяким проволочкам, и бескомпромиссность суждений, и эмоциональный заряд почти взрывной силы.

Брянцеву показалось, что он сходит с ума. Если бы все это говорил Хлебников, он не так удивился бы. Хлебников — натура экспансивная, горячая, увлекающаяся, такому легче развернуться на сто восемьдесят градусов. Но Чалышева… Та самая Чалышева, которую воспринимал как манекен, как длинноногую деревянную куклу, Чалышева, у которой ни разу на его памяти не проскользнула живая интонация в голосе, так мужественно, так по-человечески искренне и достойно отказалась от своих убеждений. Это было непостижимо.

Хлебников слушал Чалышеву в полном недоумении, разинув рот. Подобных эскапад в его институте до сих пор не было. Случалось, что научные работники меняли свои взгляды на те или иные проблемы — в резиновой промышленности не так уж редко опрокидываются старые представления, — но чтоб в такой критической ситуации выступить вразрез с мнением руководства института, вонзить нож в спину…

— Постойте, постойте, Ксения Федотовна! — с такой яростью выкрикивает он, что Чалышева невольно опускает голову. — Не с вашей ли легкой руки стали называть заводской антистаритель «туземным приворотным зельем», не вы ли утверждали, что он не стоит выеденного яйца! Вы несколько раз письменно заверяли меня, что все опыты Целина с церезином, с петролатумом — мыльный пузырь, блеф, химера!

Чалышева смотрит на стул, слегка пригибается, чтобы сесть. Огонек, ненадолго засветившийся в ее безжизненных глазах, потух, они сделались… Нет, не стеклянными — у стеклянных есть блеск, — тусклыми, как у покойника. Не села, оперлась руками о стол, выпрямилась. Снова в глазах сверкнул огонек. Теперь она походит на зверька, который вдруг вышел из повиновения дрессировщика.

— Я изменила свое мнение, — произнесла тоном, в котором послышались решительные нотки, и Брянцев, воспринимавший звуки еще и зрительно (бас для него — всегда черная бархатная лента, сопрано — светлая и узкая, как клинок шпаги, линия), тотчас воспроизвел в своем воображении никогда не виденную им ткань, мягкую, но пронизанную металлическими нитями.

— Вы рубите сплеча, Ксения Федотовна, — предостерег Хлебников, сожалеюще посмотрев на Чалышеву. — Ваше добровольное самоотречение выглядит смехотворно! Одумайтесь! — И про себя злобно: «Ишь, сюрпризик подкинула. Воплощенная добродетель».

— Олег Фабианович, не навязывайте мне свою волю, я как-нибудь обойдусь без перста указующего, — корректно предупредила Чалышева и добавила уже с сарказмом: — Признавая свободу мысли, мы не признаем свободу выражения мысли!

— Но почему вы не сообщили мне, почему тайну из этого сделали?

— Я несколько раз пыталась проникнуть к вам, но вы отмахивались, вам было недосуг. Притом… Разве не вправе я изменить свое мнение без вашего высочайшего соизволения?

И вызывающая поза, так не вяжущаяся с обликом Чалышевой, и металлическая прожилка в суконном голосе, и блеск глаз, давно потухших или даже вовсе не загоравшихся, — все это позволило Брянцеву осознать глубину потаенной человеческой трагедии. Ему показалось, что эта женщина, годами дремавшая, проснулась, увидела наконец и себя, и своих ближайших наставников без обычного флера, и взбунтовалась. Взбунтовалась, не думая о том, что будет с ней завтра, не боясь последствий этого бунта, ибо по натуре была честна и не могла лгать. Ни себе, ни другим.

— Друзья мои! — продолжала Чалышева, и таким странным показалось это ее обращение здесь, в кабинете, где обычно царит сухая деловая атмосфера, что многим стало не по себе. — Олег Фабианович напомнил мне о моем мнении. Так вот позвольте рассказать, что такое мое мнение. Никто, кроме меня, в институте антистарителем не занимался. Я была единственным специалистом. Что я утверждала, то считалось абсолютной истиной. Мое мнение стало мнением института, и его отстаивали всюду, как честь мундира, как отстаивает сегодня профессор Хлебников, даже не поинтересовавшийся результатами моей поездки. Вот вам образец мнимой коллегиальности, когда мнение создается одним, а поддерживается всей организацией, и вот причина того, что одиночка изобретатель, не отягченный учеными степенями, может оказаться носителем истины, а целый институт — впасть в заблуждение. Так получилось в данном случае. Мнение института сформировала я, а я ошиблась в методике исследования, взяв за основу показания озоновой камеры, рекомендованной мне руководством. Мои технические выводы и заключения зиждились на неверной основе. Неверной в самом корне. Теперь мне отчетливо это видно.