Владимир Попов – Разорванный круг (страница 45)
Воспользовавшись разрядкой, Самойлов останавливает Хлебникова и, чтобы отбить охоту у Кузина и других бросать подобные реплики, предлагает Кузину высказать свое мнение.
Юлий Фомич мнется, как ученик, не выучивший урока, и отделывается отговоркой:
— Мы не испытывали ИРИС-1 на нашем заводе.
«Неужели проглотят живьем и никто не вступится? — Брянцев бродит взглядом по лицам, ища сочувствия. Антистаритель с просьбой его исследовать разослан почти всем заводам. Так что, никто не заинтересовался или просто поджали хвосты? А не мотнуться ли в Ярославль к Честнокову? Он безусловно оценит препарат, это как пить дать, и заставит Кузина провести исследования. Только поздновато, пожалуй, обращаться к Честнокову».
— Товарищ Брянцев, кто возглавляет общественный институт? — спрашивает кто-то из глубины кабинета.
— Я, — отвечает Брянцев.
— Какая у вас ученая степень?
Вопрос задан явно в угоду Хлебникову — в стране не так уж много директоров имеют ученую степень.
— Никакой.
Брянцев понимает, что о нем сейчас думают: взял ношу не по плечу и надорвался. Возможно, кое-кто и видит в его начинании благие побуждения, но большинство — карьеристские. Впрочем, при таком заговоре молчания не все ли равно, кто и что видит? Слишком подавлен он роковым совпадением обстоятельств: вышли из строя шины в Ашхабаде и следом — беспрецедентная авария с испытательной машиной. Не знай он об отслоении протектора, можно было бы еще барахтаться. А теперь — складывай лапки и тихо иди ко дну. Какие доводы может привести он в защиту препарата?
Как из тумана, до него доносится реплика представителя московского шинного завода Саввина:
— Плохо, что нет шин. Может, авария произошла по другой причине, и мы заваливаем стоящее дело…
«Хороший ты человек, Саввин, — с нежностью думает Брянцев. — Только знал бы ты, что произошла не одна авария, а две и это уже симптоматично».
— Незачем искать холеру там, где налицо чума! — бросает Хлебников. — Брянцев достаточно наломал дров, и мы не можем, не имеем права миндальничать с ним!
— Алексей Алексеевич, сколько шин выпущено с вашим антистарителем? — Это опять Саввин.
— Около пятидесяти.
— Штук?
— Тысяч…
— Тысяч?! — испуганно выдохнул кто-то.
— Это значит, что следует ожидать пятьдесят тысяч аварий!.. — снова подбрасывает ядовитую реплику Хлебников.
— Но произошла только одна, — контрастируя с ним спокойной убежденностью, возражает Саввин.
— Одна… — насмешливо цедит Хлебников. — Шины в автохозяйствах работают, как правило, — это должно быть вам известно, товарищ инженер, — в менее жестких условиях, чем при ускоренных испытаниях, проходят меньший километраж в день, причем с перерывами и не всегда на прожигающей насквозь жаре.
Он несокрушим сегодня, Хлебников, и железная логика его доводов давит полемику в зародыше.
Брянцев с ужасом ожидает мгновения, когда Самойлов спросит: «Что вы, товарищ Брянцев, как директор намерены предпринять в дальнейшем?» Заявить о готовности продолжать свою линию, идти напролом он не может — пошатнулась уверенность в своей правоте. А если произойдет еще хоть одна авария такого рода, его растерзают за идиотское упрямство.
— Какие будут предложения? — спрашивает Самойлов, обводя присутствующих пытливым взглядом, и это создает впечатление, что собственного мнения он не составил.
Боясь выпустить инициативу из своих рук, Хлебников провозглашает:
— Я считаю, что выпуск шин с ИРИСом-1 надо прекратить. Сегодня же! Это, во-первых. Во-вторых, все опытные шины, находящиеся в эксплуатации, во избежание несчастий следует изъять.
— Пятьдесят тысяч?! — ахнул Саввин. — Но это же немыслимо!
— Да, все пятьдесят, до единой! — не раздумывая подтверждает Хлебников. — И прежде всего — в Средней Азии.
Гнетущее молчание воцаряется в кабинете. Каждому ясно, как отразится такая акция на судьбе Брянцева, в общем-то очень хорошего директора. При серьезном дефиците покрышек изъять пятьдесят тысяч штук, да перед самой уборочной, да еще когда множество автомашин стоит на приколе… Легко внести такое предложение, но как его выполнить? Выполнить нельзя. Но и не выполнить тоже.
Внимание всех сосредоточивается на Самойлове. Что он решит? И может ли решать этот рискованный вопрос самостоятельно, возьмет ли на себя такую смелость?
— Какие еще будут предложения? — тем же блеклым тоном обращается к присутствующим Самойлов.
Брянцеву начинает казаться, что Самойлов уже пришел к какому-то решению, а мнение вытягивает либо для соблюдения проформы, либо чтобы прощупать людей. От него Самойлов упорно отводит взгляд, а почему — попробуй разобраться. Игнорирует? А может быть, щадит? Зато Чалышеву не выпускает из поля зрения, будто от нее и только от нее ждет решающих слов.
И вдруг в напряженной тишине слышится спокойный голос, такой спокойный, словно обладатель его, сидя за домашним столом, предлагает гостю отведать очередное кушанье:
— Мне думается, что никаких экстраординарных мер принимать не следует. Нужно продолжать работу и поиск.
Все головы поворачиваются. Смотрит туда, откуда раздался голос, и Брянцев. Лицо доктора технических наук Дубровина невозмутимо, глаза невинны, яко у младенца. Он терпеливо ждет, что изречет Хлебников, но тот лишь беззвучно шевелит губами.
— Я в корне не согласен ни с теоретическими предпосылками, ни с практическими выводами, высказанными Олегом Фабиановичем Хлебниковым, — не дождавшись, пока директор института соберется с мыслями, стал излагать свою позицию Дубровин: — Почему? В основе ИРИСа-1 действительно отходы нефти, причем отходы с постоянным химическим составом, более постоянным, чем у парафина, который, кстати, почему-то не вызывает сомнения у моего уважаемого коллеги. А посторонних примесей там ничтожное количество, и они таковы, что никакого влияния на свойство резины оказать не могут. Второе. Олег Фабианович полагает, что высокое содержание восков в резине снижает ее качество, действует на нее… ну, как масло в слоеном тесте, что ли: ухудшает склеиваемость и вызывает расслоение, столь приятное в кондитерских изделиях и недопустимое в технических. Я стою на диаметрально противоположной позиции. Я считаю, что восковая пленка, обволакивая молекулы, уменьшает межмолекулярное трение, а та, что располагается на поверхности резины, предохраняет ее от окисления и в условиях производства, и в условиях эксплуатации. Ко всему прочему она не только не вызывает расслоения резины, она, наоборот, повышает склеиваемость слоев. Вот почему я убежден, что три процента восков, которые ввел сибирский завод в резину, ни в коем случае не являются ни причиной брака шин, ни причиной аварии. И странно, что Олег Фабианович видит подтверждение своей теории в одной-единственной аварии. А что, если она случайна? Если произошла по другим причинам? Ни один научный работник, не отягченный жаждой во что бы то ни стало доказать свою правоту, защитить честь мундира, не позволит себе делать выводы на основе одного, пусть даже вполне убедительного случая. Вы, Олег Фабианович, простите меня, ведете себя в отношении товарища Брянцева, как забывший о презумпции невиновности прокурор в отношении обвиняемого. Вы намеренно позволяете себе толковать происшествие под Ташкентом во вред Брянцеву и его теории. Во имя чего это делается? Чтобы утвердить свою точку зрения? Ведь других неприятностей с этими шинами нет? Ведь нет, товарищ Брянцев?
Брянцев молчит. Сообщить о том, что в Ашхабаде развалились шины, — значит признать себя побежденным и навсегда поставить крест на дальнейших исследованиях. А не заявить об этом постыдно. Он, правда, не знает, каковы причины выхода из строя ашхабадских шин. Может, плохая сборка, или какие-нибудь другие дефекты, не связанные с антистарителем. В любом случае все рухнет из-за нелепого совпадения случайностей. С перепугу новую технологию отменят, попробуй потом восстановить ее. Так что же предпринять? Держаться до конца? А если предположить худшее — что в исследованиях что-то не учтено и завод продолжает выпускать аварийные шины. По закону больших чисел этого быть не может — количество брака к количеству выпущенных шин слишком ничтожно. А вот для Средней Азии, для высоких температур соотношение резко ухудшается. Но прежде чем решить конкретно, как действовать, он должен сам во всем разобраться. И дернул его черт послушаться Хлебникова и вернуться в Москву, когда гораздо умнее было бы на свой страх и риск лететь в Ашхабад и посмотреть на шины своими глазами. А пока, что раз уж нашелся такой надежный защитник, как Дубровин, надо попытаться выиграть сражение.
— Случай пока один, — придав голосу как можно больше убедительности, говорит Брянцев и замечает благожелательную реакцию на лицах. Даже холодные глаза Кузина потеплели.
— А Ашхабад? — следовательски прищурившись, спрашивает Хлебников. — Это еще четыре точки, по которым можно выводить кривую зависимости.
— Какой Ашхабад? — разыгрывает недоумение Брянцев, холодея от мысли, что его вот-вот уличат во лжи, и пытаясь волевым усилием унять дрожь, шмыгнувшую меж лопаток, однако повторяет, добавив голосу уверенности: — Какой Ашхабад?
Надменно хмыкнув, Хлебников факирским жестом вытаскивает из груды бумаг, заполнивших портфель, телеграмму и, чеканя слова, читает: