Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 9)

Причем, заметьте, я никогда не мечтал стать обладателем груды денег. Это не по моим талантам, не по моему характеру, не по моей профессии и вообще не по моим возможностям. Конечно, я хотел бы иметь сумму, позволяющую мне и моей семье вести не роскошный, но и не обременительный образ жизни, позволяющий не считать копейки и не думать с ужасом о грядущей пенсии. Но, зная себя, я догадывался, что выше почти низшего образа жизни, после которого следует уже почти нищенский, я никогда не прыгну, даже и не пытался. Так что груда денег в бомжовой сумке, ставшая вдруг моей, никоим образом в разряд сбычи мечт, пусть даже и самых сокровенных, подкорковых, не подпадала. Она меня и радовала и одновременно пугала.

Я однажды переписывался по электронке с неким голландским профессором, фамилию не запомнил, вполне серьезным и уважаемым, который создал «теорию чудес». Чудесами в его понимании были события, противоречащие законам природы, но вся штука в том, что в некоторых ситуациях они-таки могут происходить и одновременно ей противоречить. И чтобы этого не случилось, некоторые ситуации из вполне возможных и природой разрешенных, тоже происходить не могут, как бы мы ни старались. За этим кто-то должен следить — закон природы, омбудсмен, Бог, в конце концов...

В качестве примера профессор приводил на своем ужасном английском некие вполне возможные ситуации с элементарными частицами, то есть те ситуации, которые на самом деле невозможны никогда и нигде.

В общем, я мало что понял, в файле с «популярным», по его мнению, объяснением теории чудес, который он мне прислал, было слишком много для меня страниц с формулами и непонятными графиками, понял только, что чудеса могут происходить, но есть механизм, который этого не позволяет. Ответа на то, какой это механизм, теория чудес не давала.

— Это может быть Бог или некий наблюдатель из самого последнего будущего, — писал мне профессор, — или еще что-то, мы можем только гадать, что. И, заметьте, я вовсе не утверждаю, что теория чудес истинна. То, что я сделал — всего лишь физическая модель, которая ни в чем не противоречит существующим сегодня взглядам на законы этого мира, всего лишь модель, которая, возможно, и неверна.

Тогда я спросил его:

— А можете ли Вы создать физическую модель Бога, раз уж вы создали Вашу теорию чудес?

— Не знаю, — ответил он. — Я не пробовал.

Ну, Бог, не Бог, а Антибога-то он как раз создал. Бог — это тот, от которого ждут чудес, а «механизм» этого профессора только тем и занимается, что препятствует их проявлению. Антибог, что-то вроде Дьявола, только применительно не к системе Добра и Зла, а к системе возможных чудес. Этакий абсолютный Консерватор. Которого Эдуард Мужчин каким-то образом ухитрился, кстати, переиграть.

Словом, вот тебе раз! Физика, такая продвинутая наука, такая головоломная даже для человека с айкью больше ста шестидесяти, а существование таких простых и невозможных вещей, как чудеса, допускать может. Хотя бы и при непосредственном участии Высших сил.

Я посидел на скамейке и, наконец, решил, что даже если параллельных миров и нарушений теории вероятности не существует, мне с этим усижелом надо вести себя так, будто они есть на самом деле. Какая мне, в конце концов, разница, физика, математика или мистика стоит за его работой, оно реально делает то, для чего создано, причем оснащено интуитивно понятным интерфейсом в виде одной-единственной кнопки. Ну, и, кажется, батарейку ему надо будет менять время от времени. Хотя, где она, та батарейка у него запрятана, я так и не понял.

Еще я понял, точней, заподозрил, потому что Эдуард в такие мелочи не вдавался, когда объяснял, что делает усижел, что этот его приборчик меняет мир так, чтобы оставить все видимое на своих местах, меняя только предлагаемые обстоятельства. Иначе говоря, направляет своего обладателя в ту точку параллельного мира, в которой ситуация обставлена точно так же, как в его собственном мире, который он видит, в момент Переключения. Интерьер тот же, с экстерьером чуть-чуть сложней.

Дальше я стал думать, что делать дальше. На работу идти не хотелось, да и вообще не стоило заявляться туда с такими деньжищами. Для того, чтобы все эти авуары положить в банк или даже в разные банки, надо продумать целую долговременную систему их постепенного вкладывания, чтоб никого не насторожить, так что мне тоже туда дорога пока заказана. Оставалось пойти домой.

Анечка, я уже говорил, была в это время в садике, а насчет Кати я не знал, потому что хотя лекций у нее в тот день не предполагалось (она у меня менеджмент в одном институте преподает, где раньше преподавала высшую математику, пока их кафедру сокращать не стали — разносторонняя личность!), но был один хитрый семинар с ее непременным участием, насчет которого было непонятно, когда он закончится — то ли через час, то ли за полночь. В любом случае, скрывать от нее свое приключение я не собирался, тем более, что оно потом могло стать опасным и следовало обязательно предупредить. Да и посоветоваться тоже, что делать.

Так что я встал, внутренне отряхнулся и пошлепал домой, благо здесь недалеко было.

Переключение 3.

Снова входит Лысый

Я шел туда, бездумно напевая черт его знает откуда взявшееся когда-то двустишие «от Зацепы до Щипка нет автобуса пока», хотя на Щипке и, кажется, на Зацепе (тут сложно) никогда не был, да и живу по другую сторону Кольца, хотя, в общем, не так уж и далеко, Таганка, но там имелось в виду, что оттуда дотуда идти очень недалеко — вот ни разу по карте не посмотрел! Дошел до дому, вошел в подъезд и вдруг остановился, оглядываясь. Вдруг почему-то мне страшно стало. Как будто кто-то стоит и ждет. Хотя ничего такого не было, где-то хлопнула дверь, загудел лифт.

Стало быть, подумал я, на самом деле все нормально, просто потряхивает маленько от всех этих последних событий. Я еще не подозревал, насколько жутким окажется для меня это Переключение.

Мне лифт был не нужен, мы живем на первом, и пока тот с привычной натугой спускался, я осторожно открыл дверь в карман. И действительно, подумал я, зря я паниковал, карман был пуст.

Единственное что — дверь в нашу квартиру была чуть приоткрыта. Это у моей Кати такая мулька, не закрывать дверь, входи кто хочешь, бери что хочешь, я сначала думал, что это намек на мое безденежье, но потом понял, что это не то и даже не забывчивость, а черта характера (которую она списывает, разумеется, на забывчивость). Примечательно при этом, что уходя, она никогда не забывает запереть дверь. Я этого не понимаю. Я вообще много не могу понять в собственной жене. Но как-то до сих пор жили и даже не слишком жаловались.

Словом, я решил, что с семинаром у Кати все сложилось удачно, что она дома и что стоит устроить ей небольшой сюрприз с дождем из крупных купюр. На всякий случай я запер дверь кармана (чего мы не делаем почти никогда), оставил под электросчетчиками сумку с деньгами, она тут же упала, и тихонько вошел в квартиру.

Катя сидела в большой комнате на диване в своем лекторском прикиде, а не в халате, без книжки, при выключенном телевизоре, то есть абсолютно ничего не делала и мертво смотрела прямо перед собой, что, в общем-то, на нее не похоже.

— Сирпрайз! — идиотским тоненьким голоском по инерции сказал я.

И, конечно, осекся.

Что-то было не так. Черт, все было не так!

Немножко меня не позамечав, она повернула ко мне лицо, такое же мертвое, лишь тень узнавания, и сказала странную вещь:

— Шляпа! Ты опять где-то забыл свою шляпу. Или ты ее выкинул?

Я немножко растерялся. Я никогда не носил шляп, правда, как-то, еще в период между предложением руки и сердца и Загсом, купил такую, типа тирольской, так она меня... тут слово «высмеять» не подходит, она меня... словом, она меня очень настоятельно попросила больше никогда не носить шляп, уж не помню почему — то ли потому что это не модно, то ли потому, что я в ней не выгляжу. Мне, кстати, нравилось, но больше к шляпам я не притрагивался.

— Причем тут шляпа? — сказал я. — Какая к черту шляпа? Анечку кто забирать будет? Время уже.

— Анечка у бабушки, ты забыл? — сказала она ровным тоном, будто читала телефонный справочник.

Только тут я по-настоящему осознал, что после двух Переключений я нахожусь в другом мире, с другими предлагаемыми обстоятельствами, и, слава богу, что у меня вообще есть Катя и Анечка, в этом в садике Анечка или у несуществутощей бабушки (в моем мире у Анечки бабушек вообще не было) — это такая мелочь! Еще я понял, насколько опасны все эти Переключения, понял, что с их помощью можно что-то получить, может быть, даже не очень нужное (пожил я на этом свете немного, но даже за это время понял, что люди чаще всего мечтают о вещах, которые им совершенно не нужны или даже противопоказаны) и при этом потерять все остальное.

И вдруг, тем же телефонно-справочным тоном, Катя сказала:

— Что ж ты наделал, Костик?

Удивиться я не успел. Из маленькой комнаты (у нас двушка смежная) вышла уже знакомая мне троица — Лысый со своими Сашками.

— Действительно, Костик, — вкрадчиво сказал Лысый, впиваясь в меня своими печально-внимательными глазами, — а что ты наделал, скажи нам?

Я понял, что меня сейчас будут бить, и разозлился.