Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 8)

Я бы точно расспросил этого типа о неприятностях и вообще о том, что происходит, но, во-первых, повторяю, находился я в ошалении, а во-вторых, он тут же и ускакал на свою минутку.

Я запоздало вспомнил о наркотиках и крикнул ему вслед:

— Эй, а что с этим брикетом делать?

А он в ответ на мой дурацкий вопрос только хлопнул дверью. Оставив меня в пустой квартире с этим самым усижелом, совершенно криминальной кучей наркотиков и выглядевшей не менее криминально кучей денег, мне не принадлежащих. Очень мне от этого неуютно стало.

Переключение 2.

Входит полиция

Я стоял у окна с усижелом в руке, минутка все тянулась и тянулась, и я постепенно стал понимать, то, что понял почти сразу, но не поверил. Да что там «понимать» — я почему-то был просто уверен, что Эдуард уже не вернется, что он возвращаться сюда даже не собирался. Но я все ждал чего-то, ну потому что ну чушь полная, с какого черта ему оставлять мне свои деньжищи и свой усижел, предоставляя мне делать с ними все, что мне заблагорассудится.

Ощущение, скажу я вам, было то еще.

И оно длилось до тех пор, пока я, уже безо всякой надежды, не глянул в окно посмотреть, не идет ли назад, паче всякого чаяния, этот загадочный Эдуард Мужчин. Я еще тогда подумал невпопад, что странность фамилий сближает.

Эдуарда я не увидел, увидел другое. Четыре машины, с двух сторон въезжавшие во дворик перед домом — два черных джипа и еще парочка иномарок помельче с мигалками наверху.

Из них, похоже, что по команде, выскочили люди в одинаковом черном, точь-в-точь не только по фильмам, но и по комиксам даже (хотя по идее, на этих ребятах естественнее смотрелся бы камуфляж), и быстрым шагом направились к подъезду, профессионально распределяясь вокруг него, хотя, конечно, об их профессионализме я тоже мог судить только по сериалам.

Это за мной — подумал я и невольно обернулся в сторону кухни, где на столе, на самом виду, валялся брикет с наркотиком, беспомощно выругался в адрес подлого Эдуарда, который наверняка и навел на меня полицию, подхватил сумку, напялил ее себе на плечо наподобие рюкзака и молнией вылетел из квартиры. На лестничной клетке я придал себе рассеянный, полупьяный вид и начал спускаться. Третий этаж — это невысоко.

Они поднимались и на обоих лифтах, и по лестничным маршам бесшумно, неотвратимо, с хорошо поставленной угрозой в осанках. При встрече со мной каждый из тех, кто поднимался по лестнице (их было трое или четверо, точно не помню), внимательно вглядывался в меня и тут же отводил взгляд — вид стопроцентного ботаника, из-за которого надо мной посмеивались даже в редакции, а теперь еще и полубомжа, с ужасной, словно с мусорки, сумкой на плече, очень хорошо соответствовал панельному дому, в котором я находился, но никак не подходил хотя бы под приблизительное описание крутого наркодельца — уж в чем, в чем, а в том, что эти парни в черном идут «на наркотики», что лежали на кухонных весах в квартире моего друга и подельника Эдуарда, я был теперь уверен на сто пятьдесят процентов. Они просто не видели меня, точней, увидев, тут же обо мне забывали. Видно, Эдуард, сдавая меня наркополиции, просто не сообщил о том, как я выгляжу.

(Здесь небольшое а про по. Позже, немножко обдумав ситуацию, я понял, что так в принципе не могло быть, что при операциях подобного рода у членов группы захвата должно работать непременное, въевшееся в спинной мозг правило — «всех впущать, никого не выпущать». Это правило должно работать без исключений, хоть на старушку с мопсиком, хоть на малышку с бантиком, и уж тем более на человека с большой сумкой, как бы нелепо он и его сумка ни выглядели. И я ещё тогда подумал, что это странно, что те захватчики были похожи не на прожженных профи, а скорее на не очень профессиональных актеров. Хотя актерами они тоже вроде не были.)

Так я спустился почти до первого этажа, когда поравнялся с последним оперативником, самым из них старшим, лет под сорок, не меньше. Он тоже глянул на меня и тоже отвел взгляд, как и все другие, но когда мы разминулись и когда я уже подходил к выходу, остановился на лестнице, повернулся и, перегнувшись через перила, снова уставился на меня.

Я почувствовал этот его поворот спиной, но шаг не ускорил, и (как это говорится, с сильно бьющимся сердцем, хотя оно, похоже, вовсе остановилось) на дрожащих ногах продолжил движение к выходу.

Секунды через две он крикнул:

— Эй, ты! Стой! Стой, тебе говорят!

Я нажал на блестящую сталью кнопочку отпирания, замок щелкнул. В панике я толкнул дверь, и, уже выскакивая наружу, услышал его вопль:

— Полиция! Стой, гадина, я сейчас стрелять буду!

Как ошпаренный, я выскочил наружу, и что было духу помчал прочь. Но тот оперативник тоже был резв, не пробежал я и десяти шагов, как дверь снова запищала, открываясь; я обреченно остановился и ничего уже не соображая, а, может быть, просто машинально, в ту же секунду нажал большим пальцем кнопку усижела.

Сзади тут же послышалось:

— Гражданин, можно вас на секундочку?

Голос был вежливый и даже умиротворяющий, ничего похожего на приказ стоять, гадина. Я обернулся. Запыхавшийся, с ужасом в глазах, но оперативник этого как бы и не заметил. Он подходил ко мне со слабой улыбкой, просительно вытянув ко мне руку, типа постой, пожалуйста. Я сказал:

— А? Что?

— Майор Синицын, пятый убойный отдел, здравствуйте, — сказал он, мельком предъявив какое-то удостоверение. — Можно вас на секундочку?

— Убойный? — переспросил я. — Это как?

Я-то переспросил, так как был уверен, что здесь работает наркополиция, но майор видно подумал, что я никогда телевизора не смотрю или просто идиот, поэтому объяснил терпеливо:

— Это такой отдел по расследованию убийств. Мы сейчас будем производить обыск в одной из квартир, и нам нужны понятые. Просто осмотреть место преступления. Это каких-нибудь пятнадцать минут, не больше.

Врал он насчет пятнадцати минут очень фальшиво, но мне было наплевать, я бы и на долю секунды не согласился. У одного минуточка превращается в навсегда, а у другого с секундочкой происходят растяжения времени, прямо специальная теория относительности гражданина Эйнштейна в действии.

— Нет! — решительно сказал я. — У меня нет времени, я очень спешу, иначе конечно бы обязательно. Это же ужас как интересно. Так что извините, но не могу, очень, очень спешу.

Майор Синицын огорченно цокнул языком:

— Надо же, засада какая, где я здесь в рабочее время понятых найду? Невезуха!

Тут он пригляделся ко мне, уже менее вежливо, и сказал:

— Тогда вопрос к вам. Вы в этом доме живете?

— Нет, я совсем по другому адресу. Просто проходил мимо, а тут вы.

Я специально соврал насчет «проходил мимо», чтобы проверить одну мыслишку и посмотреть на его реакцию. С пальцем на кнопке усижела соврал.

— А такого Мужчина Эдуарда Степановича вы случайно не знаете?

— Нет! — решительно и совершенно честно ответил я, потому что случайно запомнил отчество моего Эдуарда Мужчина — Антонович. — Надо же, какая смешная фамилия.

— Ага, только вот нам не смешно почему-то, — сказал майор Синицын. — Ну, нет так нет. А документики ваши посмотреть можно?

Из документиков у меня было только редакционная карточка, такой ламинированный оберег от полиции, с большой цветной фотографией, ФИО, названием журнала, сроком действия, круглой печатью, и подписью шеф-редактора.

— О, журналист! — сказал майор таким тоном, будто никогда живых журналистов не видел (да и не хотел их видеть живыми). — Надо же. Не читал, не читал. У вас ведь, Константин Кнст.... Константинович тоже не из грустных фамилия! Запоминающаяся. Я запомню.

— Фамилия как фамилия, — буркнул я. — В работе, между прочим, кое-какую пользу приносит. Правда, большинство думает, что это мой псевдоним.

Я вызывал неясное подозрение у майора, было видно, что ему не хочется меня отпускать, поэтому я добавил:

— Если у вас все, то я и пойду, наверное, потому что очень спешу. Извините.

— Да-да, конечно, — ответил он.

Подозреваю, он еще долго смотрел мне в спину, когда я уходил спешным шагом, до самого поворота.

А за поворотом я побежал.

Минут через пять-десять, решив, что я уже далеко убежал от «плохой квартиры», я уселся на скамейку в каком-то сквере и стал уже более обстоятельно разбираться, в какую историю влип.

Должен вам сказать, что по натуре я мечтающий о чудесах скептик. Можно подумать, что это такое исключение из правил, но я так не думаю. Я-то наоборот думаю, что если скептик вдобавок еще и умен (а у меня айкью больше ста шестидесяти, хотя иногда я и веду себя, как полный идиот), то он обязательно мечтает о чудесах, хотя бы уже потому, что и к скептицизму относится привычно, со скепсисом. Я имею в виду, что морщусь при разговорах о барабашках, пришельцах, путешествиях во времени и прочих расхожих чудесах, включая путешествия по параллельным мирам. А уж мистику на дух не переношу. Хотя, повторюсь, и о ней мечтаю.

А ситуация, в которую я попал, ничем другим, кроме чуда, не объяснялась, бритва Оккама на ней окончательно затупилась. Нарушение нерушимых принципиально законов теории вероятностей, переходы в параллельные миры, потому что Переключения, преподанные мне усижелом Эдуарда, были, по его уверению, именно переходом в параллельный, слегка отличающийся от родного, мир. А уж что насчет исполнения желаний, так это вообще чудо из древних сказок, в которое верят только дети и... ну, скажем так, чтоб их не обижать, некоторые взрослые. Просто ступор, мороз по коже — теперь все это происходило со мной!