Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 10)
— Опять вы! — сказал я в сердцах. — Ну сколько можно, в конце-то концов? От меня-то что вам нужно? Я вообще здесь случайный человек. И вообще — как вы меня нашли?
Лысый улыбнулся своей ужасной горизонтальной улыбкой, по-лягушачьи, да так, что у меня сердце упало.
— Как много слов, как много вопросов... — вздохнул он. — Но я, как ты уже успел заметить, Костик, очень вежливый человек, толерантный и... как это? (тут он нахмурился и нетерпеливо защелкал пальцами, сбив на секунду устрашающую картинку). И непредвзятый, вот верное слово. Поэтому я вежливо, толерантно и непредвзято на все твои вопросы отвечу, такого же отношения ожидая и от тебя. Мы нашли тебя по твоей редкой фамилии, так что этот твой вопрос, если говорить вежливо, толерантно и... как это? ... непредвзято, совершенно идиотский. А от тебя нам нужно то же самое, что и раньше — скажи нам, где этот... не очень хороший человек прячется, и мы тебе не причиним неприятностей. Хотя ты мне очень хорошо отвратителен.
Последние слова он прошипел так, что меня просто обдало ужасом. Я мимоходом удивился этому словосочетанию «хорошо отвратителен», не понял его, но понял, что меня и Катю будут не только бить, неприятности нам обеспечат самые неприятные, причем в любом случае. Этот Лысый обладал каким-то особым магнетическим талантом вызывать ужас, причем даже особенно не стараясь, просто единственно своим видом и тоном. Я теоретически не имел возможности не сказать ему того, что ему нужно, но им нужен был, если я правильно тогда понял, Эдик Мужчин, а я понятия не имел, где он сейчас прячется.
— Постойте, — чуть не плача, взмолился я, — погодите, ну что ж вы так-то? Мы-то здесь с Катей каким боком? Да не знаю я, куда он делся, когда вы ушли! Сказал на минутку, а сам исчез, да еще полицию на меня наслал!
— Полицию?! — Лысый иронически усмехнулся, и я вас уверяю, вы бы от этой его иронии просто упали в обморок. Я, например, еле-еле держался.
— Ну да! Просто чудом каким-то...
Тут мне пришло в голову, что я не знаю, с каким из Лысых я разговариваю — с тем, что из казино, или с тем, который по наркоте. Или с каким-нибудь ещё третьим. И замолчал на полуслове. Что-то тут было не то.
Лысый внимательно осмотрел меня с ног до головы, властно помотал головой, опять включил свою ужасающую иронию и сказал:
— Что-то тут не то. Словом, вот что. Или ты сейчас же, по счету пять, говоришь мне, где вы его, гады, прячете, или я выношу тебе первое предупреждение, оно же последнее.
И достал из кармана свой нож, произведение бесовского искусства, которому место разве что в Оружейной палате, но никак не в кармане уголовника.
Нож сверкнул золотом.
В одном я сходился с Лысым — что-то тут было не то, чего-то я недопонял. Я не понимал, почему он считает, что я прячу Эдика от него, причем даже не я, а какие-то непонятные «мы».
— Скажи им, — замороженным голосом вдруг попросила Катя. — Все равно его уже не спасти.
Она смотрела на меня круглыми глазами, будто тайный сигнал мне подавала, а я не понимал, что за сигнал.
— Я... я не понимаю... — растерянно сказал я. — Я никого не... Я даже не знаю, где он, честное слово!
— Ну, пять секунд прошло, — ответил Лысый и снова сверкал ножом, рассекая катино горло. Катя в последний момент своей жизни коротко крякнула, совершенно нечеловеческий, страшный звук был, и тут же хлынула кровь, я никогда в жизни не видел так много крови.
Катя, с запрокинутой, почти отрезанной головой, завалилась набок, было безумно страшно.
— Это было последнее предупреждение. ГОВОРИ!!!
Поверьте, я очень любил и до сих пор люблю свою Катеньку, даже больше, чем Анечку, с той же силой любил, с какой иногда мечтал избавиться от нее, прекрасно понимая, как буду мучиться без нее, но в тот момент я думал не о ней — я вообще ни о чем не думал, так страшно было. До самого конца жизни своей я буду стыдиться этого момента.
Я взвизгнул, подпрыгнул и помчался прочь. Выбежал в карман, захлопнул за собой в дверь, и тяжело дыша, спиною к ней прислонился.
На миг стало тихо — видно, Лысый и его Сашки оторопели от моего внезапного и смешного побега. И в этот миг я — до сих пор никак не могу понять, осознанно или машинально, — снова нажал кнопку, прости господи, усижела.
Переключение 4.
Входит Эдуард.
То есть я, конечно, сделал единственно правильною в том моем положении вещь — ничего, кроме нового Переключения не могло сохранить Кате, да скорей всего и мне тоже, жизнь, эти ребята так просто от меня не отстали бы. Кстати, и в новом мире могло статься так, что и Катя мертва, и моя собственная безопасность под той же самой угрозой — это я очень хорошо понимал, но лучше хоть такой шанс, чем никакого. Но все-таки усижел, если верить Эдуарду, не просто переправлял меня в другую, черт возьми, вселенною, он еще и мои желания должен был исполнить!
Точней, я это чуть позже понимать начал, а в тот первый момент я не понимал ничего и ни о чем не думал вообще, кроме как убежать от этого страшного Лысого, его Сашков и его царственного ножа. Даже про Катю совсем не думал, был только кошмарный ужас от брякнувшегося тела с распахнутым горлом и непредставимого потока крови. Я просто стоял, прижавшись к двери, даже не сообразив, что хорошо бы ее запереть, благо ключ с собой, и бездумно смотрел на сумку с деньгами, нахально разлегшуюся на полу, перегораживая почти весь коридорчик. Да еще опять мигал свет, придется потом электриков вызывать.
Потом, немного отдышавшись, я обратил внимание на то, что в квартире моей, за дверью, что я спиной прижимал, тихо, что никто не рвется за мной в погоню, и это значило, что усижел сработал как надо, и я перебрался в тот мир, где прежние угрозы — может быть, может быть!!! — не работают. И никто за мной не гонится. И Катя, возможно, жива.
Я взялся за ручку двери, глубоко вздохнул... все равно было страшно, так трудно было пересилить себя, я даже зажмурился, когда все-таки заставил себя повернуть ручку и открыть дверь.
Дверь, кстати, была закрыта, пришлось доставать ключи. Я открыл, и через прихожую снова увидел в большой комнате свою Катю. Она лежала на том же диване для телевизора и читала журнал, она так и не привыкла к электронным книжкам, хотя это так удобно, главное, чтоб коленом не наступать.
Я даже вспотел от облегчения — жива, черт возьми, жива!!! И уж по крайней мере здесь-то, в этом-то мире, я пока в ее смерти даже боком не виноват!
Увидев меня, она нервно моргнула, вскочила с дивана. Как-то немножко театрально вскочила, мне показалось.
У моей Кати изумительная фигура. Когда она лежит на диване, когда потягивается, когда колдует на нашей кухне (колдует средне, с моей мамой никакого сравнения, но вполне и даже очень вполне съедобны ее гастрономические победы, если только с моей мамой не сравнивать), когда идет, чуть-чуть склонясь и держа за руку нашу Анечку, когда... ну, в общем, в любой ситуации ее тело неподражаемо, восхитительно и чертовски желанно.
Глаза! Нет, я хорошо понимаю, что говорить о неповторимости и особой прелести глаз любимой женщины — это все равно, что рифмовать кровь и любовь. Но у Кати и впрямь был какой-то особенный разрез глаз, они кажутся трагическими, хотя ни к трагедиям, ни к желанию изобразить их это не относится, Катя совсем другой человек.
У нее есть особенность, которую многие назвали бы недостатком внешности — большой подбородок. Мне, наоборот, кажется, что он придает ее лицу особенную прелесть, я иногда таю просто от этого подбородка. Еще он подчеркивает ее неповторимость. Люди, я заметил, по внешности делятся на некоторое количество типов, иногда со спины на него смотришь и точно угадываешь, как этот человек выглядит спереди. Женщин с таким типом внешности, как у моей Кати, я не встречал никогда.
Но дело даже не в том, я это сразу почувствовал, на той самой предновогодней вечеринке, где мы познакомились. Красивых женщин много, а Катя — одна, и подбородок, кстати, ее неповторимость подчеркивает. Вы усмехнетесь, скажете, что для всех влюбленных его любимая — единственная и ни на кого не похожая, мол, тоже мне, открытие сделал. Но только из всех женщин, из всех людей, которых я в жизни встретил, нет никого на нее даже близко похожего на нее. Царственна, умна, непредсказуема, в меру стервозна, море чувствительности, океан сдержанности и при том самые неожиданные экспромты... каюсь, при всех моих немыслимых литературных талантах никогда мне свою Катю не описать так, чтобы вы ее увидели, как вижу ее я.
Иногда я считаю себя по этому поводу самым счастливым человеком на свете, иногда самым несчастным. Но даже в последнем случае я свое ярмо не променял бы ни на какое другое, даже и не надейтесь.
И вот эта Катя, немножко театрально вскочив, вдруг спрашивает меня:
— Привет. А где шляпа?
Меня уже эта ее театральность немножко насторожила, а шляпа добила просто. История повторялась.
Я настороженно посмотрел на дверь в маленькую комнату.
— Шляпа? Какая, к черту, шляпа? — сказал я. — Ты одна? У тебя гости?
Она не ответила, повела глазами в сторону, и я понял, что снова влип. Тут же скрипнула дверь маленькой комнаты, и из нее, разводя руками в шутовском извинении, вышел... Эдуард. Я даже сначала не узнал его, слишком был настроен на встречу с Лысым и его Сашками.