Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 12)

Я кивнул и прошел. Я понял, что в редакции тоже что-то изменилось, и Степаныч принял меня за кого-то другого, точней, за какого-то другого меня. Еще эта шляпа вылезала изо всех дыр... было очень неприятно, но с этим следовало разобраться, и я поволок свою сумку с миллионами на второй этаж, к двадцать восьмой комнате, где обретались я и Верочка Задорожная, спец по тусовкам и придумыванию писем в редакцию.

Навстречу мне, прижимая к груди целую груду бумаг (это при нашей-то безбумажной технологии!), спускалась заполошная толстушка Ануш. Так-то, по паспорту, ее Анной зовут, а в моменты неодобрения даже и Анной Александровной, но модницы из нашего курятника, ну, то есть, отдела мод, к которым она когда-то прибилась, поморщились от простоты ее имени и стали звать по-иностранному. Почему-то сразу же прижилось.

Я машинально кивнул ей. Лучше бы я этого не делал. Ануш стала столбом и чуть не уронила свои бумаги.

— От это я понима! От это упорство! — сказала она, нет, почти прокричала она, причем самым зловредным из своих голосов. — Даже шляпу свою побросил где-то, а все равно здесь! И чего вы теперь сюда? Все ж вам сказано было! Или я шо-то не понима?

У Ануш было какое-то отдаленное родство с Краснодаром, ездила туда регулярно, но акцент у нее всегда был самый что ни на есть московский, ничего южного, так, немножко певучести, вполне мило. Еще со слов Степаныча заподозрив, что в родной редакции меня ждут сюрпризы, причем, возможно, и неприятные, я предпочел в дискуссию не вступать, а разобраться самостоятельно, поэтому, уже совсем не обращая внимания на таинственную шляпу, ответил Анушке неопределенным и относительно вежливым э-э-э...

— Или вы уже теперь... это... по инстанциям? К главному?

— Я в отдел науки, — как можно бесцветнее ответил я.

— От это я понима! От это я восхища! У Эдика, кроме вас, значит, и дел других нету, кроме как с вами разговаривать, после того, как он с вами уже всё, что надо, поговорил! Нету Эдика, по делам вышел!

Тут я немножко напрягся.

— Ка... какого Эдика?

— Я балдею! Так, Эдуарда Эдуардовича, занаучника ж нашего!

Никогда меня занаучником не называли, и я не слышал, чтоб кого-нибудь в нашей тусовке или вообще где угодно, занаучником называли.

— Какого Эдуарда Эдуардовича? Фамилия!

— Так Мужчина же! Вы ж токо что у него были! Фамилию не запомнили?

У Эдуарда было другое отчество, Антонович, но это было уже неважно. Я довольно грубо оттолкнул Ануш, стоявшую на моем пути, отчего она гневно хрюкнула, и грохоча по ступеням колесами свой злосчастной сумки, ринулся в двадцать восьмую комнату.

Она, как всегда, была открыта — и у меня, и у Верочки были где-то от нее ключи, но мы ее принципиально не запирали, потому что каждый раз ключи забывали с собой взять, что я, что она, а Степанычу никогда не отдавали. Сопровождаемый анушкиными воплями, я ворвался в комнату, она была пуста.

Верочкин стол был, как всегда, девственно чист, на моём царил обычный бардак, словом, все выглядело, как всегда, поэтому я не сразу заметил, что на стене, вместо Высоцкого с сигаретой, висит портрет Эдика, очень даже приличный, с пиджаком и галстуком. И табличку я чуть позже заметил на своем столе, в рамочке: «Э.Э. Мужчин. Отдел науки».

Если у вас есть знакомый журналист, вы спросите его при случае, часто ли в редакциях сотрудники вешают свои портреты на стенку, а на стол ставят табличку со своим именем? Если такого знакомого у вас нет, то отвечу я — такого никогда не бывает и такое в принципе невозможно. Просто психологически. В гнезде, скопившем множество Личностей, такой выпендреж пресекается очень жестко, вплоть до мордобоя, а любая редакция и есть такое гнездо. Хоть какая редакция, хотя самая захудалая, и уж тем более редакция нашего журнала — пусть он и полуглянцевый, но я, извините, себя уважаю и куда угодно никогда б не пошел.

Это уже не говоря о том, что Эдик Мужчин, хотел он этого или не хотел, тут еще разбираться надо, занял мое место и у любимой жены, и в редакции, которую я тоже не ненавижу.

Так что стоял я в полном обалдении, а тут и разгневанная Ануш. Уж что она мне проорала разъяренно, я даже не услышал, я просто отодвинул ее и пошел вниз, пытаясь понять, что теперь делать. Нет, вру — даже не пытаясь понять.

Мне надо было все обдумать как следует, понять, что делать и куда дальше жить, я слетел по лестничному пролету, туда, где у нас курилка, почти уткнулся лбом в окно, малость бездумно пообзирал пространство, пытаясь прийти в себя, и вдруг замер — у входа в редакцию с самым зловещим видом отиралась уже знакомая троица во главе с Лысым.

Не могу сказать, что я испугался — оторопел.

То есть я как бы и ждал чего-то подобного, но уже устал от них, надеялся, что эти жуткие ребята хотя бы здесь не повторятся. Потому что вот только их для полного счастья и не хватало. Лысый будто почувствовал мое присутствие, резко поднял голову, посмотрел ровно на то окно, где я стоял, и довольно осклабился. Махнул своим Сашкам и устремился ко входу. Бедный Степаныч, подумал я. А сам побежал наверх со свой сумкой, опять отбросив в сторону разгневанную Ануш, которая как раз спускалась ко мне, чтобы, как я думаю, продолжить начатую дискуссию, причем на очень высоких тонах. Тона получились ультразвуковые.

Но теперь я бежал не в двадцать восьмую комнату, где мне совершенно нечего было делать, я бежал — и в тот момент, клянусь, и сам не понимал почему, — спасаться от своих криминальных приятелей в иностранную кладовку.

Поначалу это была обыкновенная кладовка рядом с женским туалетом, туда уборщицы должны были складывать свои тряпки, ведра и щетки. Может, так оно и было в оригинале, но потом все перерешил наш главред, он же шеф-редактор, он же, я извиняюсь, Сфинктор, потому что у него фамилия была Кторов, а уж дальше наши гении слова, которые до меня, сделали этой фамилии такой не слишком приличный апгрейд. Он решил переформатировать свой исключительно полуглянцевый журнал со всеми его полуглянцевыми прибамбасами в более политизированное издание. Ему, конечно, не дали, но он старался, и для начала пошел на хитрость — ввел отдел науки.

Ввести-то ввел, но вот штата для отдела, равно как и денег на штат, все-таки не добился. Ничуть не заморачиваясь этим обстоятельством, наш Сфинктор под созданный отдел умудрился — уж не спрашивайте, каким образом, в России возможно всё, и подозреваю помощь спиртного, — выбить деньги на подписку двадцати восьми самых главных в мире научно-популярных журналов. А это, я извиняюсь, сотни номеров, причем часть из них поступала еженедельно, так что всех их надо было куда-то складировать, и тогда он, естественно, вытурил из кладовки уборщицкие аксессуары, которая уборщицам, числом одна, особенно и не требовалась, потому что хранила эта женщина свой пылесос и ящик с метлами и тряпками тут же рядом, в женском туалете, сразу в уголке за кабинками, и объявил кладовку научной библиотекой. А уж под нее выбил — опять не спрашивайте, каким образом, — единицу смотрителя библиотеки и одновременно редактора научного отдела, то есть меня.

Сфинктор наш вообще необыкновенный человек, хоть иногда и дурак полный, но что-то в нем есть такое, что я думаю — он умрет не своей смертью. Хотя... Словом, я бежал именно туда, потому что кроме как туда в нашем здании бежать мне от этих гадов было просто некуда.

Бежал, блин, в некотором удивлении, потому что Ануш наша, после того, как я ее оттолкнул, вдруг на лестнице запела мне в спину. Я не сильно ее оттолкнул, честное слово, не могла она удариться головой, но, может быть (я не утверждаю!), я ей какое-нибудь толкательное кун-фу причинил, в какую-нибудь специальную точку в ее организме угодил, которая ее мозги, если не повредила, то возбудила в нем латентные песенные потребности... А, может быть, что скорее всего, Ануш из этого мира предпочитала в стрессовых ситуациях что-нибудь спеть. Ну, не знаю. Во всяком случае, она вдруг довольно немузыкально завизжала:

— Зи-има прабижыит и веснаа прабижыит, и лето убежыит, коа мнеэ ты прижмеошься, пцелуешь ты меня. Оййй! Пцелуешь. Ты. Меня.

Я вздрогнул, но продолжил свой путь, добрался в этом сопровождении якобы песни Сольвейг до кладовки, повозился с ключами, открыл дверь, включил на секунду свет. Там все было как всегда — полки с пыльными журналами, маленький стульчик и минимальное место, чтоб разместиться. Я закрыл дверь изнутри, выключил свет, сел, чуть не промахнувшись, на стульчик и начал ждать. Музыка продолжалась — Ануш явно была знакома с текстом, но, похоже, не очень близко. Я, признаться, с ним и сам не очень знаком. Так, слышал.

— Цветыы все увяануут, паад снегом все умруут, — пела Ануш, все ближе и ближе приближаясь к моей каморке, что меня несколько напрягало. — Оййй! Ой да под грязным снеээгом все умрут...

И когда она приблизилась ко мне, послышались совсем другие шаги — грузные и во множестве. Это, я так понял, шагал сюда Лысый со своими Сашками.

И я не ошибся. Тут же его голос раздался. Прямо рядом с моей каморкой.

— Слушай, тетка, — проскрипел он. — Прекрати выть. Тут парень такой без шляпы не пробегал?

— А? — сказала Ануш.

Судя по всему, она не сразу отошла от своего музыкального упоения, но отойдя, должна была отреагировать резко. Во всяком случае, в моем мире она всегда позиционировала себя девушкой, как во временном, так, полагаю, и в биологическом смысле, а при ее скандальном характере теткой нашу Ануш мог назвать только самоубийца.