Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 14)

Смотровая площадка была чем-то вроде скверика, там было полно народу, самого разного, но удивительно тихого и спокойного, какой-то старичок в прикиде свободного художника сидел на парапете и ковырялся в пальцах босой ноги, рядом громила в белых шортах и футболке обнимал крохотульку-жену и что-то ей показывал на реке, дальше... не помню... кажется, рядом с ними разноцветная компания то ли старшеклассников, то ли студентов расположилась на двух скамейках лицом к реке и чем-то между собой тихонечко болботали. Ну, и так далее. Словом, насмотрелся я на речку и на народ с огромным удовольствием и с чего-то вдруг стал разглядывать задник собора.

Просто стена, очень, похоже, древняя, сложенная из здоровенных камней, но там, на высоте трех или четырех метров, был узкий карнизик, уставленный небольшими скульптурами зверей. Очень разных зверей, чем-то похожих на наших, но каких-то... инопланетных. Подошел поближе, засмотрелся. И вдруг сзади раздался знакомый голос:

— Я смотрю, вы заинтересовались. А знаете ли вы внимательно, как возникли эти изваяния?

Опять! Сердце мое упало навзничь. Я нехотя повернулся. Ну, конечно! Эдуард собственной персоной. А, значит, и Лысый с его ножом и Сашками скоро появится, усижел их притягивает, что ли, можно было бы и раньше понять. И, значит, никуда мне от них не деться.

— Вы же русский? — сказал Эдуард. — Это сразу видно. И даже, по-моему, мы уже где-то встречались, лицо мне ваше странно знакомо.

Я молчал.

Эдуард выглядел великолепно. Белая тройка, белая шляпа типа тирольской, в руках айфон, правда, черный.

— А я тут супругу жду, мы с ней встретиться договорились здесь, сейчас подойдет, сами знаете — женщины, шопинги... Ах, да! Меня зовут Эдуард.

— Эдуардович? — спросил я.

— Почему Эдуардович? — удивился он. — Михайлович, конечно, Михайлович! Нет, определенно мы с вами где-то встречались. Вы не из Москвы случайно?

Я пожал плечами. Он меня не узнавал.

— Меня Константин. Из Москвы, да. Но я вас...

Эдуард с готовностью кивнул.

— Будем знакомы. Да, так я о слонах.

— О ком?

— Ну, вы же сейчас слона рассматривали!

На самом деле я рассматривал не слона, а странное животное по соседству, с телом то ли волка, то ли медведя и с длинной вертикальной шеей, как у жирафа, и с очень странной мордой — то ли ослиной, то ли утиной. Я не стал уточнять.

— И что? — спросил я из вежливости. Мне на самом деле хотелось бежать от него изо всех сил.

— Дело, видите ли, в том, что, как рассказывают историки этого города, когда перестраивался этот собор, в средние века, между прочим, скульптору, которому велено было сочинить эти фигуры, нужно было изобразить животных, которые в этой стране никогда не встречаются. Ну, то есть африканских или азиатских, потому что Америка тогда была еще на подходе и даже Кристофер Мария Гулумбус, ее открывший, тогда еще не родился.

Я раскрыл рот, чтобы поправить Эдуарда насчет Гулумбуса, но тут же его захлопнул. Гулумбус так Гулумбус.

— Да, так вот, — продолжил Эдуард. — Скульптору пришлось основываться на рассказах путешественников, а чаще и вовсе тех, кому эти путешественники про диковинных зверей рассказывали. То есть такой испорченный телефон вышел. Посмотрите, например, какой получился слон.

Слон получился, по-моему, больше похож на слона, чем тот урод на жирафа. Ноги-тумбы, как положено, и на почти шаровидном туловище. Слон, правда, был без клыков и хвоста, а уши — таки действительно огромные уши — свисали вдоль головы треугольными плиссированными юбками, довольно тонкими для слоновьих ушей. Хобот, в принципе, был хоботом, но почему-то очень гофрированным. А так — вполне был узнаваемый слоник.

Эдуард между тем продолжал речи:

— Я не совсем понимаю, — важно говорил он, — зачем этому собору где-то в четырнадцатом, кажется, веке, когда его перестраивали, понадобились изваяния иноземных животных, но это можно хоть как-то объяснить, например, тем, что все они твари божьи, созданы Богом и потому тоже находятся в его юрисдикции, под его протекцией, пусть даже где-то в совершенно диких краях, где о Боге либо нет вообще никакой информации, либо она сильно и преступно, с точки зрения тогдашних христиан, искажена. Мне это объяснение не кажется полным, но оно хотя бы приемлемо. Но что уже совсем непонятно, зачем такому собору пародии на слонов, фальшивые слоны, существа из фальшивых миров? Он, что, и другие, выдуманные миры тоже объемлет? Зачем еще и такой символ?

Дернуло меня это его замечание насчет фальшивых слонов из фальшивых миров. Действительно, показалось мне, это символ, причем относящийся непосредственно ко мне лично.

— Ага! — воскликнул Эдуард с воодушевлением, которое тоже показалось мне немножко фальшивым. — Вот и супруговица моя обозначилась.

Супруговица.

Я резко обернулся. К Эдуарду шла Катя.

Это была самая обычная Катя. Моя Катя, которую я так люблю, у меня сердце защемило, когда я ее увидел. Все, как всегда — темная юбка, светлая блузка (кажется, розовая, точно не помню), причесочка каре, большой подбородок и эти убивающие трагические глаза.

— Эдя!

— Катрина!

Они взялись за руки и посмотрели на меня.

— Представляешь, милая, — с оживлением начал Эдуард, — соотечественника встретил, он из Москвы тоже, и я, кажется, его видел где-то. Знакомьтесь — Константин, Катрина.

— Очпрятно!

— Очпрятно! — ответил я. — Какое странное у вас имя, Катрина.

— Почему же? — удивилась она.

— Был ураган с таким именем в начале века, — пояснил я.

— Да этих ураганов сотни и у всех женские имена — небрежно отпарировал Эдуард, из чего я заключил, что в этом мире Катрина прошла незамеченной. Только вот обзаметил я, мельком обзаметил, что странно взглянула на меня Катрина Эдуардова, Катя моя, при этих моих словах об урагане, словно бы что-то припомнилось ей, что я, Катю свою не знаю? Я уверен был в тот момент — страшное припомнилось ей, а вот что страшное, и сама толком не поняла.

Я вот почему так уверен был именно в такой её реакции на мои слова, с вида невинные — у нас, в моем мире, то и дело случалось с Катей что-то наподобие телепатии или, говоря более научно, импатии, когда читаешь не мысли, а состояние человека и даже то же самое состояние с ним вместе переживаешь. Здесь та же история — её странное недовоспоминание передалось мне, я даже глаза прикрыл от неожиданности. Значит, подумал я, Катя в каком-то смысле остается моей Катей, даже в этом мире, даже на пару с этим уродом Эдуардом, в которого она, похоже, и действительно влюблена, хотя поверить в это почти невозможно. Вот это вот почти!

— Да что мы все об ураганах, самое обычное имя! И даже ни ветерка над этим бурным Руаном. Пойдёмте-ка лучше дерябнем кофейку за знакомство! — воодушевленно заявил Эдуард. — Я тут рядом приметил одно местечко, вполне приличное.

«Рядом» оказалось аж у другого моста — город, куда я переключился, не изобиловал предприятиями общественного питания. По крайней мере, мне лично попадались они нечасто. Но в претензии я не был, мне нравилась неспешная прогулка рядом с Катей, и даже то, что они с Эдуардом держались за руки, словно молодые влюбленные, меня почему-то не раздражало, не обращал я в тот момент на это внимания, пусть их себе, я все равно чувствовал, даже знал, что Катя — моя.

Еще я чувствовал, причем чувствовал импатически, или уверял себя, что чувствую, — что хоть она и влюблена в этого урода, но как-то не по-настоящему влюблена, и жалась она к нему не потому, что ее так уж к нему тянуло, а просто старалась убежать от ненастоящести, от неправильности этой своей любви, изо всех сил доказывала себе, что это именно любовь... и сама не понимала, зачем ей это надо доказывать. И еще, я думаю, она все это доказывала не только себе, но и мне тоже — наверняка она почувствовала тогда нашу с ней связь.

Я не просто так это говорю. Я думаю, я даже уверен, что именно такие чувства она испытывала — уж слишком сильно ощущал я нашу с ней импатическую связь, когда мы в поисках кафе шли вдоль Руана по асфальтовой дорожке, усаженной сказочно раскидистыми деревьями.

Кафе было открытым и называлось «Шагал». На вывеске были изображены летающие влюбленные, книжечку меню начинал шагаловский натюрморт с гранатом, и апофеозом всего, как я потом выяснил, были двери мужского и женского туалетов, украшенные автопортретом витебского гения и портретом его жены Бэлы. Своим художественным безвкусием кафе резко диссонировало со спокойным и по-средневековому (не знаю, как иначе сказать) достойным обликом города — оказывается, Шагала тоже может быть чересчур много. Кафе было как бы не отсюда, его словно перенесли, ничего не меняя, из какого-нибудь дешевого курорта.

— Люблю этот кафе! — с воодушевлением и даже руки раскинув, воскликнул Эдуард, помолодев лет на сорок и пахнув на меня фальшью. — Соединение высокого гурманизма с высоким искусством, что может быть лучше?

Он по-хозяйски сел за столик, широким жестом предложил нам рассаживаться по обе стороны от него, и продолжил:

— Под высоким гурманизмом, друзья мои, я подразумеваю умение человека по-настоящему воспринимать все оттенки, всю гамму вкусовых ощущений, воспринимать их со знанием дела и в определенной последовательности, каждый раз создавать, даже порой из одних и тех же блюд, новую и неповторимую симфонию! Здесь я, разумеется, вынужден уточнить, что речь идет не о классической венской симфонии восемнадцатого века, которая, как известно, состоит из четырех частей, написанных в форме сонат. Я также не имею в виду ее поздние и многочисленные разновидности, нет — слово «симфония» я употребил здесь в более общей форме...