Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 2)
— Ого, — вежливо удивился я. — Это как?
Допереключение 2.
Пятьдесят четыре процента
Если бы он сказал: «Я знаю, как управлять вероятностью», — я бы от досады всплакнул. Чайники всегда знают. Но он сказал: «Я умею».
— Значит, сначала покажу самое простое, — сам себе, задумчиво, сообщил Эдуард, глядя куда-то вниз и указательный палец к губам приставив. — С самого простого, ага... — он отрешенно покопался в карманах, — Вот, смотрите, монетка, рубль. Выбирайте сторону.
Я выбрал орла, я всегда его выбираю.
— Орел!
Эдуард недовольно поморщился.
— Реверс, значит. Гм. Я-то всегда аверс выбираю, но ничего, попробуем. Смотрите!
И щелчком пальца подкинул монетку вверх. Та упала на стол — конечно же, орлом кверху.
— Опять смотрите!
Опять орлом.
— Опять!
Опять. И так раз десять или пятнадцать.
Я помрачнел. Я понял, что имею дело не с чайником, а с мошенником. Я бы тут же прекратил это безобразие, но мне как истинному исследователю (между нами, истинными исследователями, говоря) была интересна суть его аферы, то, каким именно образом он попытается выкачать из меня мои кровные и очень малые деньги. Исчезающе малые, надо бы вам сказать.
— Не верите, — догадался Эдуард в тот же самый момент. — О-хо-хо. Никто не верит, это естественно. Тогда попробуйте сами, своей монеткой.
— А играть, конечно, будем на деньги, — догадался я.
Эдуард снова обдал меня своей заразительной, если не сказать заразной, улыбкой.
— Экий вы, Константин Константинович!
— Можно Костя.
— Но не нужно пока. Уверяю вас, все будет совершенно бесплатно. Ну?
Ладно. Я достал пятирублевую монету (не размениваться же на рубль!), подбросил ее, правда, неудачно — она скатилась со стола и улеглась у эдуардового ботинка, давно не чищенного.
— Решка! — победно воскликнул я, наклоняясь, чтобы поднять.
— Ай-ай-ай! Ну надо же, — улыбнувшись на этот раз саркастически, сказал Эдуард. — Ну-ка, повторим еще разик!
На этот разик пятирублевка упала на стол и, покружившись, вновь упала на решку.
— Хе-хе, — выразительно сказал я.
— А еще?
Снова выпала решка.
И так, не поверите, пятьдесят раз подряд, я собственноручно считал.
— Теперь убедились?
Я пожал плечами.
— Допустим.
Ни черта я на самом деле не убедился, но мне стало совсем уже интересно — ну, понятно же, что мне показали пусть очень убедительный, но все-таки фокус. С этим можно выступать, это может приносить деньги, но а вдруг нет? Вдруг никакого фокуса нет и все происходит на самом деле?
Не совсем чайник Эдуард Мужчин проинспектировал мое состояние, облегченно вздохнул, вальяжно расположился на моем стуле (не забыв обдать меня еще раз своей фирменной улыбкой) и, наконец, оставил в покое ручку от своей чертовой сумки на колесиках, на которую я не переставал посматривать с беспокойством.
— На самом деле, уважаемый Константин Константинович...
— Повторяю, можно просто Костя, — в свои почти сорок лет я чувствую себя двадцатилетним и вдобавок ненавижу свои труднопроизносимые имя-отчество.
— Лэйта мэйби, — ни с того, ни с сего Эдуард вдруг перешел на английский, — а сейчас... э-э-э... так вот, на самом деле, игра с тервером, то есть с теорией вероятностей, на таком уровне, как бросание монет, — это сущая мелочь по сравнению с теми возможностями, которыми я сейчас располагаю на основании разработанной мной единолично теории и, как ее следствие, создании мною некоего устройства, аппарата, которому я дал имя «усижел», то есть усилитель желаний. Ну, вы понимаете. Уси — это первые три буквы от слова «усилитель», а жел — первые три буквы от слова «желание». Вместе подумается усижел. А?
Меня передернуло.
Есть люди, тонко воспринимающие краски мира, художники, — их коробит от безвкусицы цветовой гаммы. Есть тонко воспринимающие музыку — они бесятся от фальшивой ноты. Точно так же я, человек, очень восприимчивый к звукам, облеченным в слова, с трудом переношу словесные несоответствия или безвкусицы. Меня переворачивает, когда человек говорит «вовнутрь» или, например, «двух тысяч десятый год». Нет такого слова «вовнутрь», есть слово «внутрь», уже имеющее в свое составе предлог «в» в качестве приставки, незачем прибавлять еще один. Много таких буквосочетаний, которые меня бесят. Путч девяносто первого я не принял сразу и навсегда, еще про танки в Москве не знал, еще «Лебединому озеру» по телевизору удивлялся, а только услышал эту омерзительную для слуха аббревиатуру — ГКЧП.
Такое же впечатление произвело на меня словообразование, любовно сочиненное Эдуардом — усижел. Убить был готов.
Эдуард, до тех пор остро воспринимавший всё, о чем я только подумал, на этот раз остался глухим.
— Так вот, усижел. Началось, уважаемый Конст... э-э-э... началось все именно с подбрасывания монет. Сейчас-то я работаю в одной частной фирме, и даже почти по специальности, а раньше был чистым математиком. Мехмат за плечами, потом Стекловка, потом не выдержал атмосферы, ушел в программеры, то есть с математикой, изволите ли видеть, у меня всегда были особенные, даже, я бы сказал, интимные отношения. И с некоторых, извините, не скажу с каких, пор меня стала тревожить теория вероятностей.
Странное, очень странное впечатление производил на меня Эдуард — казалось, что составлен он из частей, принадлежащих разным, порой до противоположности разным людям — наивному юноше, чуть не подростку с ослепляющей улыбкой и не менее ослепляющим обаянием и одновременно почти старику, туповатому, но со встрепанной под Эйнштейна и сивой от возраста шевелюрой, бьющей из-под тюбетейки, или что у него там было на голове, подобно взрыву; зануде и неряхе невероятному; необычайно энергичному, напористому и одновременно до болезненности не уверенному в себе человеку (это последнее я потом в нем отметил, сначала не замечал); искреннему до последней мозговой клеточки и одновременно подозрительному, недоверчивому, следящему, изнасильно врущему; наконец, эта его витиеватая речь — она уж точно не подходила ни под одну из его частей, всему противоречила, в особенности придуманному им термину «усижел». Я даже подумал однажды, сосредоточась на Эдуарде: «Может, мы все такие, только у нас это проявляется не так заметно?». И сам себе тогда ответил, что нет, не может этого быть.
Эдуард не составлял единого целого, все время одна из частей в нем непозволительно выпирала, отчаянно противореча всем остальным. Оттого производил он чувство жалости и виртуальное ощущение запаха немытых носков — так-то от него слабо пахло дешевым одеколоном, хотя был ведь небрит дня, пожалуй, что два.
Суть его длинного и не то чтобы сбивчивого, но перенасыщенного лишними подробностями рассказа сводилась к следующему (уж извините, я тоже подробно преподнесу):
В некий момент Эдуард решил проверить теорию вероятностей (что само по себе и глупо, и разумно в одинаковой степени) и стал подкидывать монетку, фиксируя результат. Вероятности выпадения аверса или реверса, то есть решки или орла, должны были по теории составлять пятьдесят процентов — это всякий знает. Но поскольку, как считал Эдуард, эту очевидную истину никто всерьёз не проверял, ее следовало подтвердить экспериментально. Занимался он этим делом примерно с полгода — и в свободное время и даже в ущерб рабочем). Пару раз терял записи и вынужден был начинать снова, и каждый раз его любимый аверс выпадал почему-то с вероятностью не 50, а 54 процента.
Причем наблюдалась систематическая странность — эти 54 процента начинали выпадать уже при относительно малом, статистически недостоверном числе бросков, но выпадали каждый раз. Потом, при увеличении числа бросков, ситуация потихоньку начинала вписываться в теорию и вероятность выпадения решки становилась очень близкой к предписанным пятидесяти процентам. Но теория каждый раз торжествовала недолго — спустя какое-то время решка вновь начинала выпадать чаще и 54 процента возвращались.
Это наблюдение (насчет 54 процентов при малом числе бросков), конечно же, не имеющее никакого научного значения по причине чрезвычайно малой статистической достоверности результатов Эдуард, человек возбуждающийся и к тому же все-таки чайник, назвал «законом малых и больших чисел», но говорил о нем вскользь, почти стыдясь, причин явления, если оно и было, не понимал и вообще особенно не вдавался, потому что его интересовало другое — вот эти вот самые 54 процента.
Набив на ногте мозоль от подбрасывания, Эдуард наконец вспомнил, что он бывший программер и душа его имеет неразрывный линк с компом, и было бы куда проще, естественней и логичней подкидывать монету виртуально, то есть с помощью компьютерной программы, что намного быстрей.
Тут, правда, возникла проблема — существующие программы-генераторы случайных чисел, имеющиеся в широком доступе, то есть, как их называют, шароварные, на самом деле плохо отслеживают случайные выпадения «чет-нечет». Более серьезные генераторы требовали подключения к более серьезным установкам национального значения типа ускорителей, мезонных фабрик, нейтринных ловушек и так далее, куда существующий Интернет пока не всегда дает открытого доступа. Пришлось вспомнить прежние навыки и соорудить собственную «прогу» (еще одно омерзительное слово эпохи перемен).
Натолкнувшись на это слово, я немножечко понял проблему моего чайника, связанного с «усижелом» — человек, попадающий в новый, только что зарождающийся мир, где для новых объектов еще не существует устоявшихся определений, выдумывает эти определения сам, и далеко не все из них соответствуют нотной музыке нового или хотя бы старого, привычного всем нам, языка; в результате рождаются резко фальшивящие слова типа «проги» или «емейла», хотя в это же время возникают очень даже приличные на вкус буквообразования, скажем, «сисадмин», что означает, как, вероятно, знает образованный читатель, «системный администратор»; это ненадолго, но человек, привыкший иметь дело с таким вечно фальшивящим языком, перестает улавливать словесную музыку и, встретившись с необходимостью придумать новое слово, придумывает его, абсолютно не учитывая эту самую музыку — он к ней глух. Что-то подобное, подозреваю, произошло и с бывшим программером Эдуардом Мужчиным).