Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 5)

Единственным исключением было ассистирование дяде Айвену в его операционной — очень скоро выяснилось, что в моем присутствии операции всегда проходят успешно, и больше того, пациенты очень быстро восстанавливаются. Заметив это, дядя Айвен обеими руками ухватился за мою помощь, а я только рада была помочь.

— Да и профессию какую-никакую приобретешь, — говорил дядя Айвен.

Весь этот рай длился месяца три или четыре — сейчас уже и не помню точно. А потом появилось ощущение опасности. Слабое, почти неслышное, вдобавок непонятно откуда, обычно-то я чувствую направление. Единственное что — эта опасность была направлена не на меня, просто опасность, просто, для кого-то другого, я всегда различаю такие вещи.

В одно из воскресений я пошла в местный парк, тот, что рядом с Иорданским озером. Несмотря на выходные, народу было немного, и беседка, которую я успела полюбить и которая часто была кем-нибудь занята, на этот раз пустовала. Сейчас той беседки уже нет, глупость какая-то, замечательное было местечко. Чувства опасности почти не было, то есть было небольшое, но я отстроилась от него, сидела в своей беседке, глазела на озеро, на древнее дерево рядом, как будто с иллюстраций старинных взятое, листья летели, ветер такой теплый, и вдруг все кончилось.

Чувство опасности, до той поры незаметное, вспыхнуло вдруг как взрыв. Меня вжало в скамью, я подождала, пока восстановится дыхание и осторожно повернула глаза туда, откуда шел сигнал — на парковую аллею между беседкой и озером.

И не поверила собственным глазам — по аллее, щеголяя своей механической походкой, шел хармонтский мертвяк Стервятник Барбридж. Человек, которого я убила.

Я до сих пор мало что понимаю в мире, куда родилась, но кое в чем разбиралась даже уже тогда. Точней, думала, что разбираюсь. Я, например, знала, что мертвые в этом мире не воскресают, а если даже и воскресают, то это все равно мертвяки — ни живые, и ни мертвые, так где-то, посерединке. То есть это был точно Барбридж, но раз я его убила, он никем другим не мог быть, кроме как мертвяком. К тому времени я знала только одного мертвяка — дедушку, — но и этого мне хватило для того, чтобы понять, что на мертвяка Стервятник Барбридж был похож меньше всего. Просто человек с механической походкой из-за протезов. Я, мне кажется, могу отличить человека от мертвяка. Это любой может, а у меня, тем более, опыт.

К тому же и не мог Стервятник оказаться в другом штате и в другом городе — у мертвяка есть только два пункта, две географических точки, в которых он может находиться. Это место его захоронения, точка, которую он изо всех сил стремится покинуть, и его собственный дом, точка, в которую он изо всех сил стремится попасть.

Я тогда не понимала, что здесь возможны нюансы, да и не думала я о том — мимо меня шел мертвяк Барбридж, который излучал невиданной силы опасность, и неважно, что эта опасность не была направлена в мою сторону.

Он вдруг всем туловищем развернулся в мою сторону и с напряженной ненавистью уставился на меня. От неожиданности я крепко зажмурилась, а когда снова открыла глаза, его уже нигде не было.

Его исчезновение было для меня такой же загадкой, как и появление, но я тогда об этом не думала, потому что хоть Барбридж и ушел, источаемая им опасность, словно улыбка Чеширского кота, никуда не делась. Переполненная тревогой, я выскочила из беседки и помчалась домой, то есть к дому Пэнсов, конечно.

И, конечно, я опоздала, я даже знала, что опоздаю, не спрашивайте, откуда — просто знала, и всё. Я думаю, что трагедия произошла в тот самый момент, когда Барбридж, несуществующий мертвяк Барбридж, проходя мимо, вдруг остановился и с ненавистью уставился на меня.

На перекрестке неподалеку от дома стояла толпа людей — все семейство Пэнсов, еще соседи какие-то, они смотрели на что-то лежащее на земле, я не видела, что, они его от меня заслоняли. Рядом, уткнувшись в фонарный столб, стоял смутно знакомый зеленый пикапчик. Как мне потом было сказано, да я и сама вспомнила к тому времени, это был пикап соседа нашего, старого Уилки Слоуна, он что-то там развозил для одной фирмы. Сам Уилки лежал теперь в пикапе, уронившись на руль.

А чуть поближе лежала мертвая Тин-Тин. Прямо над ней гордо высился дядя Айвен — седые лохмы во все стороны, строгий взгляд, а губы... никуда их не денешь... подрагивают.

Он долго молчал после смерти жены, а потом такое сказал, вечером, дома, один на один со мной, после двух-трех стаканчиков виски:

— Я сейчас вообще-то не пью, Лиззи жалел, а раньше пил, очень. Не нравилось ей, что я пью, ну, вот я и... А раньше, бывало, так даже здорово напивался. Если целый день одна за другой тяжелейшие операции, да еще если не все удачные, то, думал я, надо же стресс снять. И снимал — до беспамятства. А она вечером приходит за мной, а я никакой, и со стула моего меня никак не поднять. Так она что придумала! Она мне в ухо свистеть стала, я на это дело почему-то реагировал, и вставал, и шел за ней, покорный, как теленок. И вот, Мэри, спрашиваю теперь я себя, а заодно и небеса тоже — кто, скажи мне, дорогая моя, кто теперь мне в ухо свистеть будет?

Потом выяснилось, что это был самый стопроцентный несчастный случай. Старому Уилки вообще нельзя было за руль садиться при его двух инсультах, но дядечка очень мечтал под конец жизни совершить кругосветное путешествие — подняться к Северному полюсу, а оттуда через Аляску в Тихий океан, добраться до Панамского канала, и вернуться домой. Я не совсем уверена, что это можно назвать истинной кругосветкой, но мечта есть мечта, потому и подрабатывал, и третий инсульт у него случился как раз в тот момент, когда Тин-Тин отправилась в утренний поход за покупками для семейства. Он ее сбил насмерть, да и сам умер. Еще до того, как сбил. Несчастный случай. Из несчастных самый несчастный. Роковое стечение обстоятельств. Помешавшее кругосветке.

Тин-Тин была клеем, связывающим всю семью дяди Айвена в единое целое, ее смерть стала для всех Пэнсов ошарашивающим ударом. И, поначалу собравшись вокруг ее тела, загородив его собой ото всех, они потом разбрелись по углам своего нескладного дома, и дальше, если, конечно, не считать самих похорон, уже в семью не объединялись.

А о похоронах я ничего сказать не могу, я на них не была, я к тому времени находилась уже совсем в другом месте.

Как только я увидела мертвую Тин-Тин, сразу решила уезжать. Я точно знала, что ее убило мое присутствие. Я до сих пор не понимаю, с чего я это взяла, и дело было даже не в Стервятнике Барбридже, невесть откуда взявшемся и невесть куда пропавшем — я и до его появления подсознательно чувствовала, что все грядущие беды обязательно будут связаны со мной и только со мной.

Поэтому я сразу направилась к дяде Айвену рассказать о своем решении, а он в тот момент сидел в одиночестве и потихоньку напивался, страдая по тому поводу, что ему теперь в ухо свистеть некому.

Я тогда сказала ему:

— Я уж точно свистеть не буду, дядя Айвен. Я бы, конечно, смогла, только я сейчас уезжаю. То есть спасибо вам за всё, никогда вас не забуду, но тут такое дело, что непременно мне надо ехать.

Дядя Айвен не сразу врубился, о чем я ему толкую, а как врубился, то конечно удивился немного, но, что самое интересное, возражать не стал. Только спросил:

— А куда?

Врать ему не стала, сказала, что не знаю пока. Причем так сказать постаралась, чтоб он подумал, будто у меня таких мест целая куча. Только он все понял. Он сказал мне:

— Ты тогда вот что. У меня тут в Кэри адресок один имеется, коллега мой, тоже хирург, я ему о тебе рассказывал...

— Как... обо мне? Я же просила, чтоб никому...

— Да ты не бойся. Сказал, что паренек один есть, замечательно ассистирует, он аж обзавидовался. Пошлю тебя к нему, тебе понравится. Заодно привет передашь.

Он еще не привык к тому, что на свете появились мобильники, с которыми передача привета становится совсем уже вымершей традицией. Но, если честно, в провинции мобильниками тогда пользовались не очень, считали излишней роскошью.

Я так и не сказала дяде Джорджу, что во всем виновата я. Ему, казалось, такой вариант даже в голову не приходил. Но когда настала пора прощаться, он взял в руки мое гладко выбритое лицо, поцеловал и сказал:

— Ты очень хорошая девочка. И ты не виновата ни в чем.

Очень хорошая девочка... Очень хорошая девочка... Ну просто очень.

Лет через двадцать, в самый разгар скитаний, я снова попала в Северную Каролину и, конечно, на денек выбралась в Апекс повидаться семейством Пэнсов. Их дом, такой же нескладный и еще больше запущенный, стоял теперь не особо, а в окружении новых особняков, аккуратных и почти одинаковых. Но кроме дяди Айвена, никто из Пэнсов в том доме больше не жил.

— Разбежались кто куда, — сказал дядя Айвен, — почти сразу после той истории. Даже близнецов увезли, хотя они вроде и не прочь были остаться. Взрослые уже были, сами могли решать.

И конечно, он сильно сдал, мой дядя Айвен, совсем на себя прежнего непохож стал. Он, кажется, вообще не покидал своей комнаты, которую прежде называл кабинетом, да и ходить-то для него стало проблемой — что-то стряслось с ногами, в кресле инвалидном сидел. И все время он пил, полный отупения и равнодушия ко всему. И не было никого, кто засвистел бы ему в ухо.