Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 4)

У него машина была, он привез меня в какой-то дом на окраине, не очень большой и довольно грязный. Бросил на кровать.

— Раздевайся.

— Что?

Он зло сказал:

— Я ванну приготовлю, помоешься. Пить-кушать потом.

Я разделась прямо при нем, мохнатая зверушка, ничего общего с женщиной, и ушла в ванную. Плюхнулась в воду — боже, никогда б оттуда не вылезать! Но в ванных комнатах не кушают, а кушать хотелось.

Он дал мне какую-то свою одежду — рубаху, джинсы (сказал — вечером схожу, что-нибудь прикуплю), усадил за стол с гамбургерами, и я стала жить у него.

Очень странный был человек, начиная с имени, я никогда не слышала такого имени — Осмунд. Что-то, по-моему, европейское, с севера откуда-то, но это я просто сама себе придумала, потому что про Европу я ничего не знаю. Слышала, что там есть Англия с Францией, Турция и Россия, и еще куча стран, и всё это наши враги, которые нас люто ненавидят. Или мы их, я так и не поняла.

Мне казалось, он тоже был сталкером, как и мой папа. Я его не спрашивала, я вообще его ни о чем не спрашивала, но по его рассказам — он разговорчивым становился, когда напьется — поняла, что он моего папу хорошо знал, потому и подобрал меня, когда увидел. И даже искал меня, я долго не понимала, зачем, а он в эти причины особенно не вдавался. Если бы я спросила, он, может, и рассказал бы, но я не спрашивала.

Я еще почему думала, что он был сталкер, — он часто по вечерам, но еще засветло, уходил, возвращался под утро (я всегда ждала его, не спала), часто пьяный и почти обязательно с хорошими деньгами неизвестно откуда. Что-то такое смутное я помнила и про папу.

Он знал, что я Золотой шар, но говорить со мной об этом не собирался. Я так хотела, чтобы Шар исполнил его желания, но на Осмунда почему-то это не распространялось. Ничего я ему не могла сделать хорошего, просто жила.

— А где твоя женщина?

— У меня нет женщины. И не будет.

Я его никогда ни о чем не спрашивала, надо будет — сам скажет. А тут не удержалась, спросила, не знаю, почему.

Он посмотрел на меня своей улыбкой исподлобья, которую я так люблю, я ни у кого не видела такую манеру улыбаться, как у него — чуть-чуть губы раздвинет, голову наклонит, вниз и чуть-чуть набок, всегда к сердцу, и смотрит на тебя исподлобья, мол, и ты посмейся со мной, и сказал.

— Я очень невозможный человек. Меня никто не выдерживает. Хотя я считаю, что я всегда в тех скандалах прав. Но я очень агрессивен, наверное.

— Этого не может быть, — вот что я сказала ему тогда.

После того, как я потеряла папу и маму, Осмунд за те дни, что я у него прожила, стал для меня самым родным человеком на свете. Я на глядеться на нет не могла. Он и злой был и добрый в одно и го же самое время, худющий, сильный, но ростом маленький.

Он сказал, чтоб я никуда не выходила, я и сама понимала, я видела, как опасность просачивается сквозь стены. Я видела ненависть, ненависть ко мне лично, дом Осмунда был единственным укрытием от нее. Она стала сильней с той недолгой поры, когда я сама жила ненавистью. Не выходи из дому... Да меня не вытолкать было!

Я не считала дни, но так думаю, что и месяца не прошло, как он однажды пришел под утро, избитый и мрачный, и сказал с порога:

— Денег сегодня нет. Отняли у меня деньги.

Как будто я когда-то думала про его деньги.

И еще он сказал:

— Ты меня прости, ради бога, но, похоже, тебе надо будет уйти.

— Конечно, - сказала я. — Не вопрос!

(Правда, перед этим я запнулась, немного неожиданно было все-таки...)

— Дура! Тебя здесь убить хотят, а я этого...

Я чуть не плакала. Не потому, что некуда было идти, а потому что Осмунда избили из-за меня, я это хорошо понимала, что из-за меня и что деньги тут ни при чем.

— Прямо сейчас и уйду, какие проблемы?

Я и представить себе не могла, что я теперь буду делать без Осмунда.

— Дважды дура, к этому подготовиться надо, тебя же из города так просто не выпустят, я займусь.

Занимался он этим почти неделю. Куда-то пропадал, учил меня бриться, и лицо, и руки, и между пальцами, линзы на глаза приволок (у меня-то в глазах белков почти нет, а когда на свет смотрю, то зрачки становятся вертикальными), привел однажды какого-то человека с большим фотоаппаратом, тот меня у белой стенки посадил и фотографировал. Бритую, с линзами и в мужской одежде.

И все это время ненависть вокруг дома росла, даже страшно становилось от такой ненависти. Особенно острой она становилась по вечерам, иногда вспышки и глухой ночью были. Еще часто я видела в окно неприятных людей, которые были похожи на тех, с палками, которых я тогда разорвала в клочья. Все это должно было кончиться чем-то очень плохим.

Наконец однажды, дней через семь-восемь, Осмунд пришел рано, под вечер, мрачный, усталый, серый, но глаза спокойные были, хотя ненависть снаружи бушевала с невиданной силой.

— Садись.

Он проверил, хорошо ли занавешены окна, и мы сели за стол друг против друга.

— Так вот, ночью ты уйдешь, я все подготовил, — сказал он. — Для начала вот это.

Он достал из кармана три пластиковых карточки — водительское удостоверение, карточку социального страхования и кредитку Visa. Тогда я, конечно, понятия не имела, что это такое, для меня это были просто разноцветные пластиковые прямоугольники одного размера, но один из них был мне знаком. На белой карточке водительского удостоверения была фотография какого-то угрюмого парня, в котором я потом узнала себя — бритую, в гриме и с глазными линзами. Но не это заинтересовало меня. Пока Осмунд объяснял мне про водительское удостоверение («всегда носи с собой») и необходимость выучить наизусть свой номер социального страхования, я все время посматривала на кредитку.

— А такую карточку я уже видела, — сказала я наконец. — У папы была очень похожая. Такие же полоски, я помню. Синяя, белая и желтая. Я запомнила.

Осмунд улыбнулся, не так, как я любила, исподлобья и наискосок, а скупо и горько.

— Это она и есть. Это папа мне твой дал. Чтоб, если с ним что случится, я за тобой и Гутой, мамой твоей, присматривал. Мы с ним не то чтобы близкие друзья были, но пару раз вместе... работали и вообще друг другу полностью доверяли. Последний раз, перед тем, как он... как его убили, он, наверное, что-то такое чувствовал. Он нашел меня, и мы долго с ним говорили. Я не мог отказаться, он... он слишком много для меня сделал. Так что эта карточка — вроде как его завещание, твоего папы.

— Так ты поэтому меня и нашел?

— Поэтому. Я тебя специально искал, давно уже, да только мне не везло. Но... девочка... я бы совсем не хотел, чтоб ты думала, что только поэтому. То есть поначалу я так и собирался, долг чести, память о человеке, который... и все такое. Но ты должна знать — я хотел бы все время заботиться о тебе. Я один, и ты мне нужна. Только сейчас... сейчас здесь очень опасно, ты должна уехать. Я все подготовил.

Тут я заплакала, чуть ли не последний раз в жизни. Я плакала, а Осмунд смотрел на меня, очень неловко было, поэтому я показала на кредитку и спросила:

— А что это?

— Это деньги твоего папы, теперь они твои. Там много денег, на первое время хватит.

Осмунд объяснил, как пользоваться картой, где искать банкоматы, сообщил пин-код (он назвал его паролем), и под конец рассказал, куда и к кому я должна ехать.

— Это мой друг, он все знает. Билет я уже купил. Я тебя провожу к автобусу.

Я переоделась, побрилась, нацепила линзы, одела перчатки с ногтями (ногти-то у меня тоже нечеловеческие, да и кожа на руках не того цвета), ночью мы выбрались черным ходом из дому, на чужой машине Осмунд отвез меня на автовокзал, довел до автобуса и, не прощаясь, ушел. Опасность, злая опасность постоянно окружала меня в пути, давила просто физически, было очень страшно, пока я не села на свое место, только тогда немножечко отпустило.

И началась моя жизнь без Осмунда.

Глава 3

Сначала был маленький городок Апекс, СК, а в нем доктор Пэнс, то есть дядя Айвен со своей огромной семьей в огромном нескладном доме — два брата с женами, два сына-близнеца, жена дяди Айвена тетя Лиззи, которую все домашние называли Тин-Тин, и приходящая помощница по хозяйству Энни Роуз, которая домой почти не отлучалась и в ближайшем будущем, как я заметила, планировала получить почетный статус полноправного члена семейства. Центром семьи была Тин-Тин. Тощенькая, с огромным носом и басовитым обволакивающим голосом, с вечной сигаретой во рту, она обо всех заботилась, вникала в проблему каждого и всякий раз делала так, что проблема либо решалась, либо удивительным образом переставала быть таковой.

Дядя Айвен был хирургом и по совместительству травматологом. Говорили о нем, что он хирург редкостно высокой квалификации, но в Апексе не было собственной больницы, так что он держал дома небольшую практику и время от времени выезжал в ближайший к нам город Кэри — на сложные случаи. Ему много раз предлагали переехать туда, сулили оглушительную карьеру, но он неизменно отказывался из любви к семейству и своему нескладному дому. В основном он и работал дома, в собственной, хорошо оборудованной операционной, часто ему ассистировал его старший брат Бо, тоже медик. А потом и я стала им помогать. Чтобы хоть чем-нибудь отплатить им за доброту.

Они приняли меня как родную. Все они знали о моей зонной болезни, однако за пределы дома эта информация не просачивалась. Даже близнецы, неимоверной болтливости парочка очень занятных рыжих оболтусов, ни словом не обмолвились со своими друзьями о том, кто я такая. Они все окружный меня заботой, какой я не знала уже давно, и, что самое главное, никто из них не рассматривал меня как Золотой шар, как средство исполнения желаний. Они даже не давали мне тратить деньги с папиной карточки, хотя сводили к банкомату и объяснили, как им пользоваться. Они видели во мне девочку-подростка, больную зонной болезнью. Для всех снаружи я была Гусом, Густавом Биллоу из Минесотты, мальчиком, потерявшим родителей и взятым Пэнсами на воспитание.