Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 3)

Тут как? Меня переполнял ужас, а потом этот ужас вдруг превратился в ненависть, и я эту ненависть выбросила, я просто взорвала своей ненавистью этих людей. Они взвыли и побежали, даже безногий этот помчал так, будто у него еще шесть ног выросло, а потом их ошметки нашли около нашего дома. Я их просто разорвала своей ненавистью. Я не знаю, как сказать, просто что-то в этом роде случилось, а теперь я литературно перелагаю. Но именно так я помню, я просто взорвалась от своего ужаса.

И все мои лежали мертвые там, со мной. Папа, мама, единственные мои близкие, я даже не поняла, как убили маму, на папу смотрела, его враз, тра-та-та, и всё. Дедушка, уж пахнуть начал, а вдруг дернулся, и опять своё:

— Ух...

Думаю, мертвяки не умирают, даже если уже запахли. Они иногда просто так пахнут.

Поняла я вдруг, что дед сказать хотел своим «ух»: «Уходи». Вот это вот его «ух»...

Ужас.

И я ушла. Всё оставила, и действительно страшно было там оставаться, в любой момент могли прийти люди Стервятника, тогда я о том не думала, просто поняла, что уходить надо.

А уходить оказалось некуда. Это было так ужасно, все от меня отвернулись, даже нечего было есть. Если знакомый мне человек вдруг видел меня, он переходил на другую сторону улицы или просто в панике убегал. Я ничего не могла понять, даже и сейчас не очень понимаю, потому что — ну, хорошо, я убила нескольких очень нехороших людей, само собой получилось, как бы и без меня, но не буду же я убивать каждого!

Одни меня боялись, а другие за мной охотились, чтоб убить. Я сейчас подозреваю, что убить меня вообще невозможно, во-первых, потому что из опыта, а во-вторых, потому что я Золотой Шар, который во мне держится и защищает меня, а когда даже его защита окажется недостаточной, он просто перекинется на кого-то другого, сделает еще кого-то Золотым шаром, и этому «кому-то» я не завидую. Но пока не перекидывается, так что я до сих пор жива.

Это я так думаю, это версия у меня такая, а версии, как говорил Осмунд, есть штука очень ненадежная и опасная. А как там оно на самом деле, кто ж его знает? Теперь-то я знаю, что строить версии — самое последнее дело, и что не строить версии тоже невозможно. Я забыла, как это в шахматах называется, читала как-то, забыла, там про то, что любое действие, любой шахматный ход ведет к ухудшению ситуации.

Я смутно помню то время, постоянно была как в обмороке. Питалась по помойкам, сильно ослабла, все время пряталась, от папы умение это немножко передалось, прятаться даже на самых видных местах — я уже говорила, — потому что все время приходилось спасаться. За мной охотились. Меня стремились убить какие-то бандиты, стреляли издали, забрасывали камнями и ловушками с ведьминым студнем и сразу убегали. Я не знаю, кто, но думаю, что это были отморозки Стервятника, желающие отомстить за убитого хозяина и тем самым восстановить свои авторитет в глазах других отморозков. А может, просто ненависть — чего-чего, а ненависти там хватало тогда на десять Хармонтов.

Были и другие, на бандитов не похожие, я не знаю, кто, мне тогда показалось, это что-то религиозное, но я плохо помню. От них опасностью не разило. Эти вроде бы как бы даже молились на меня. Но они тоже за мной охотились, поэтому я пряталась и от них, на всякий случай, мало ли что.

Еще были институтские, эти старались меня схватить — их я боялась не меньше, чем бандитов, я не знала, что ждет меня в Институте, но уж очень грубо они старались, так что, думаю, ничего хорошего меня в Институте не ждало.

На самом деле, меня нигде ничего хорошего не ждало. Все были против меня. Я умирала. То есть я думала, что умираю, я тогда не понимала, что я — Золотой шар. Или во мне Золотой шар, это то же самое. Я, конечно, помнила, что сказал перед смертью папа, но я не знала, о чем он. И от голода я слабела с каждым днем, меня все больше охватывала апатия, я думала, что уже всё скоро кончится, и даже ждала этого, и однажды снова пришли те, кого я называла бандитами.

Мне в тот момент было очень, очень плохо, меня трясло и шерсть сыпалась страшно, все болело, я пряталась в каком-то углу между помойкой и глухой стеной дома, вонь стояла ужасная, подозреваю, что от меня тоже пахло, но кто-то меня нашел и вызвал подмогу. Подмогу, боже мой, да меня пальцем можно было тогда убить, и я бы еще спасибо тому пальцу сказала! Но уж очень показательно они шли, прямо ко мне, почти строем, все с палками, ножами и автоматами, и все прямо ко мне.

И такая ненависть от них шла, что она передалась мне.

Ненависть — плохое чувство, глупое и неправильное, так мне Осмунд сказал однажды, и я ему верю. Я имею в виду ненависть не к тому, что я сделала, а к тому, как я выгляжу, а что я сделала, никому и неважно, просто так убьют, потому что я не такая. Но у ненависти есть один плюс — она помогает выжить. Я это потому говорю, что посмотрела на этих ребят, у всех мамы-папы, и все разные, но все ненавистью объятые, как будто какой болезнью... и сама от них заразилась.

Я не знаю, как сказать, но когда они под знаменами ненависти на меня пошли, я вдруг захотела, чтобы все они умерли, очень захотела, изо всех сил, рожа у меня, думаю, соответствующая была, шерстяная рожа чудовища страшного. Я больше ничего не сделала, но потом я это назвала так, что как бы я издала вопль — слабое подобие того вопля, когда убили моих папу и маму. Но им хватило.

Одних разорвало прямо там на куски, другие сошли с ума, уже окончательно, и сорвались от меня, прочь побежали, палки их железные блям-блям-блям по асфальту, и я удовлетворенно откинулась головой в стенку в своем углу, словно в мягком кресле.

Ненависть в этом смысле — хорошая штука. Она, как я уже сказала, помогает выжить, но с ней нехорошо жить. Она подобна безумию. Это слепое, нерассуждающее чувство, направленное на уничтожение. Убивая других, ты безвозвратно убиваешь себя. Выживая, ты умираешь. Так говорил Осмунд. Может быть, я неправа, тогда извините, но это такой мой жизненный опыт. Словом, тогда я настроилась на ненависть как на избавление. Оказалось, что я тоже почему-то хочу жить.

И тогда я возненавидела каждого, кто в этом городе возненавидел меня.

Теперь я уже не пряталась. Одежда моя превратилась в лохмотья, меня шатало от голода, я держалась за стены, но все равно — из жертвы я превратилась в хищника. Как только возникало чувство опасности, я тут же концентрировалась (откуда только силы брались!) и начинала выискивать ее источник. И горе тому, кто не успевал убежать, не хочу вспоминать подробности.

Так бы я и жила в ненависти, если бы не один нечаянный случай. Человек шел мимо меня, не знаю, кто, даже в том, мужчина или женщина, я не уверена, хотя кажется, что мужчина, я спала, в укрытии притулившись. Он шел мимо меня, и от него разило тревогой. Ему было плохо, совсем плохо, так плохо, что даже не видя его, я его пожалела. Просто так пожалела, походя, даже и не думая о том, враг он мне или просто так, мимо.

Тут интересно, что он не первый был такой человек, горя в Хармонте хватало с избытком, но на его тревогу я тогда отреагировала впервые. Ну, пусть не я, пусть Золотой шар! Какая разница?

Так или не так, я пожалела его, и я увидела, что его проблемы решились, и он освобожденно вздохнул.

Он-то вздохнул, а я умирать стала, такая страшная боль. У меня тогда впервые так стало. И я вот думаю, что ж так странно. Делаешь человеку плохо, убиваешь его — и легкость в теле. А вот сделать ему хорошее, так сразу инфаркт. Так невыносимо сердце болит, вы даже не представляете.

Хотите, смейтесь, пожалуйста, не вопрос, но вот этот вот эпизод мою жизнь и перевернул. Ненависть с тех пор чем-то изначально неприличным для меня стала. Очень хорошо ненавидеть, очень приятно, только вот нельзя, и именно из-за того, что приятно. Ненависть — неприлична.

А перестав ненавидеть, я снова начала умирать. Я не знала тогда, что не умру, что Золотой шар не даст, просто с каждым часом мне становилось все хуже и хуже. И потом пришли институтские, мне к тому времени было совсем плохо, в кустах пряталась.

Они приехали на трех машинах, вышли, в руках сетки, и все прямо ко мне. Я тогда подумала, ну и хватит, сколько можно, пусть делают, что хотят, я больше так не могу, и встала из кустов, чтоб взяли они меня. Мне уже все равно было.

Но только когда я встала, они очень перепугались, сразу все порскнули по машинам, а один так испугался, что упал замертво — сердце, наверное. Никто даже и не подумал забрать его, вот тебе и институтские с их благородством и с их ученостью, меня потом аж прямо передернуло всю, ведь он еще живой был тогда, его еще спасти можно было. Нет, умчались в страхе, даже не оглянулись.

И мне опять пришлось уговаривать себя на ту тему, что ненависть неприлична. А тому парню я помочь не смогла, даже не попыталась.

Это был тот день, когда меня нашел Осмунд.

Я сидела перед тем парнем, он к тому времени уже умер, просто сидела, не думая ни о чем, когда кто-то положил мне на плечо руку — никакой опасностью не повеяло, опасность я всегда чувствую, я уже говорила. Я подняла к нему голову, такой, бородатенький, глаза дикие.

Он сказал мне:

— А ну, идем!

И я пошла, ничего даже не спрашивая. Господи, да я за любым бы пошла тогда, лишь бы не ненавидел! У него было другое сильное чувство, не разобрала какое, мне оно не нравилось, но для меня угрозы в нем не было, поэтому шла и не спрашивала. Даже если б и была угроза, мне тогда все равно было. Взял за руку и повел.