Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 11)

— Барбридж... — усмехнулся Осмунд и покачал головой.

— А, да, вот еще что!, — сказала я, вспомнив, что очень хотела именно это Осмунду рассказать. Именно Осмунду, потому что иначе некому, а кому-нибудь все равно надо. — Я ничего не понимаю.

Осмунд в тот момент отвлекся на свой остывающий стейк, но тут вскинул глаза, удивленно и настороженно.

— Чего не понимаешь?

И вдруг я забыла все слова, всю свою такую отлаженную речь, которую готовила, пока ехала в Хармонт, и, в сущности, всю жизнь готовила, только не сознавала, все забыла, поэтому получилась пауза, во время которой мы опять сыграли с Осмундом в страшные гляделки. Потом плюнула на все и начала.

— Я вот чего не понимаю. Я не понимаю, куда это я попала. Ты знаешь, все это время, пока я металась по городам, я каждый раз первым делом приходила в библиотеку. Я так много читала, Осмунд, я очень люблю читать, сейчас-то я по библиотекам не хожу больше, незачем, у меня теперь у самой в планшете большая библиотека, 46 гигабайт, если все вместе...

— Прилично, — вставил Осмунд, причем с таким видом, будто никогда не прочитал вообще ни одной книги.

— Я еще много не прочитала, — продолжила я, почти не заметив, что он меня оборвал, — но понимаю только одно. Понимаю только одно — ни в одной книжке того, что мне нужно, нет. Даже в Библии, даже в Коране и прочих священных книгах, я даже до них добралась когда-то, я уж не говорю о великих писателях, древних и современных. Я ведь не девочка, я читаю давно. Ни одна книга не объяснила мне, да и вообще никто не объяснил, даже ты, что это за мир, куда я попала.

Он слушал меня с таким видом, будто хотел сказать — ну, ну, дорогая, продолжай, пожалуйста, сейчас все разъяснится! Взбодренная его взглядом, я продолжила.

— Нет, Осмунд, я понимаю, что я урод, урод в квадрате, — из-за болезни своей, шерсти этой, от которой меня тошнит, и прочих уродств, которые я, спасибо тебе, с самого начала научилась скрывать, и еще урод потому, что во мне сидит этот самый Золотой шар, мне не надо его, мне не надо его, мне так не надо его, Осмунд, я так хочу от него избавиться!

Он кивнул.

— И от того, что я урод, я другая, я вроде как инопланетянка, а, может даже, и вообще инопланетянка, кто знает, но это совсем неважно, важно то, что вот, я попала в этот мир, я пытаюсь к нему приспособиться, пытаюсь его понять, а он меня все время обманывает. Я все время строю сценарии своей жизни, а они не сбываются, никогда! Я ничего в этом твоем мире не понимаю! Я не понимаю, почему делать добро — больно, а убивать никакой боли нет.

И в этот момент, момент, когда к горлу подступала истерика, когда я готова была сама не знаю, на что, Осмунд кивнул, ладонью показал «Замолчи!» и сказал:

— Вот это вот и есть самое главное, ради чего я тебя позвал.

Вы бы на моем месте оторопели. Что я и сделала.

— Тут вот какая штука, дорогая моя Мария, — сказал Осмунд задушевным голосом и глядя на меня своим взглядом неповторимым. — То ли оттого, что ты, как ты говоришь, урод, то ли из-за твоего Золотого шара, а скорей, просто оттого, что ты такой человек, один на тысячу или даже на миллиард — ты не строишь версий.

— Чего? — сказала я, не поняв, почему-то, как помню, басом. — Каких версий?

— Тех самых версий, которые строят все остальные люди. Ты думаешь что — ты одна в этом мире ничего не понимаешь? Никто в этом мире ничего не понимает.

— Неправда! Я же видела — там всякие, но большинство все такие уверенные, у них все получается, они прекрасно приспособились, они до деталей этот мир понимают, хотя столько книг, сколько я прочитала, многие даже не видели.

— Вот-вот, — с жаром подхватил Осмунд, — вот-вот! Это и значит, что они построили версии, а иначе как же? Воспитание, собственный опыт, новости каждый день из откуда-то, где ты, может, никогда и не будешь, которые кто-то для тебя выбирает, уверенный в своей версии мира. И главное — все ведь у большинства получается, выживают как-то и часто даже хорошо выживают, а потом что-нибудь случается и весь их мир насмарку идет, но как бы они ни горевали, версия мира для них не рушится, она в них накрепко вбита, и в рамках этой версии — вот что удобно! — всегда можно найти объяснение тому, что вопреки ей получилось. И версия живет, и по-прежнему помогает — класс!

Опасность и ненависть, стремительно сгущались вокруг меня, давили на меня до рези в глазах, это были действительно серьезная опасность и просто сумасшедшая ненависть, но я про них не то чтобы забыла, нет, конечно, просто отстроилась, перестала внимание обращать — слушала, впивала то, что говорил мне тогда Осмунд, это было важнее, потому что что-то такое и мне в голову приходило, а теперь, то, что я мечтала услышать, давало надежду понять наконец, почему я не понимаю и что главное. Такое было чувство, что вот еще немного, совсем капельку, и ужас отхлынет, потому что станет понятным.

Яркий свет и пустота сопровождали наш разговор, точней, не разговор, а почти монолог Осмунда. Там кто-то сидел в отдалении у окна, я даже не обратила внимания, опасности оттуда не шло, и ладно, так что для меня это кафе было совершенно пустым, только я и Осмунд. Солнце мешало, било через стекло, холодный и яркий недобрый свет, я просто съёживалась от этого солнца.

— И ведь главное-то что? — продолжал почти в истерике Осмунд, оттолкнув наконец в сторону недоеденный стейк. — Главное-то в том, что таких версий много, и все они работают до поры до времени. Мария, девочка моя дорогая, они разные, даже противоположные чаще всего, но все они работают и помогают каждому хоть как-то свою жизнь устроить. И, что интересно, это абсолютно правильно, без этих самых версий никак нельзя, человек иначе и жить не может, он родился голый и мокрый, и с пустым мозгом, ему интересно, что это за мир, куда он попал, хотя на самом деле ему с самого начала нужно совсем другое — ему нужно узнать правила, по которым надо жить в этом мире, а не то, как устроен мир. Ну вот есть мир — и все! Что тебе до него? Узнай правила и живи. Так нет же — ему надо мир понять, и чтобы до последнего винтика, последнего атома, он иначе просто не может!

— Но я тоже хотела понять эти правила, а не то, как устроен мир, - начала я и замолкла, потому что подошел парень в зеленой бандане, принес Осмунду стаканчик виски и забрал опустошенный пивной бокал. От парня, точней, от его то ли головы, то ли банданы, несло жуткой опасностью, но это была не наша опасность. Осмунд осушил рюмку одним глотком, велел принести еще и снова уставился на меня, ожидая, пока парень уйдет.

— Правила! — сказал он, как плюнул, когда мы снова остались одни. — Конечно, ты хотела узнать правила, как же еще? В своей-то семье ты немного правил успела усвоить — ты узнала, что тебя любят, а потом, вмиг, ты узнала, что тебя боятся и ненавидят, это плохой урок.

— Только вот семью мою не трогай, пожалуйста, — сказала я.

— Конечно, извини. Так вот, правила. Обычный человек вряд ли может создать свою собственную версию мира, а на основе ее создать вдобавок и правила о том, как в этом мире себя вести. Если он ее создаст, то почти в ста процентах случаев это будет полный идиотизм, даже если ее автор умён. Чаще всего он воспринимает чужую версию и чужие правила — они хорошо работают, а больше ему ничего не нужно. Когда правило не срабатывает, он относит это за счет своей тупости, лени и прочих пороков. Он еще больше убеждается в нерушимости своей версии мира и своих правил, и еще нетерпимее относится к тем, кто верит в другие версии мира. Он не говорит: «Я верю». Нет, он говорит: «Я знаю!». Даже когда разговор о вере. Отсюда большинство войн, отсюда большинство нетерпимости, здесь, именно здесь, таятся истинные корни ненависти.

— Это твоя версия, или ты точно знаешь? — спросила я.

— Конечно, это версия, и я точно знаю, что она верна, — с усмешкой ответил Осмунд. — Я же просто человек, а человек всегда точно знает, что верна именно его версия. Это один из главных пороков человечества и одно из главных условий его выживания. Христианство, например, сделало великий прорыв, фактически запретив ненависть, показав его вред и тщетность — ударят по одной щеке, подставь другую, возлюби и так далее... Осталось непонятым то, что при всей верности этого тезиса за рамками остался более главный — как добро не может прожить без зла, как бог не может прожить без сатаны, так и мир не может прожить без ненависти, сколько ее ни запрещай. Ненависть имманентна миру, пока мы не знаем, что он в действительности собой представляет — только этого мы не узнаем никогда, так что никогда нам от нее не избавиться...

Он замолчал и продолжил смотреть на меня уже без всякой улыбки, с открытым ртом, и борода седеющая неприятно торчала.

— К чему все это, Осмунд? — сказала я, прерывая мучительную паузу. — Ты позвал меня, с риском для своей жизни только затем, чтобы рассказать о своей версии мира?

— Ну, примерно так, — нисколько не смущаясь, ответил он. — Правда, из этой версии вытекают очень важные для тебя следствия. И главное из них — то, что твое место здесь и только здесь. Без тебя — тут он сделал рукой приглашающий жест — без тебя миру моей версии обойтись никак невозможно. Как, собственно, и тебе невозможно обойтись... скажем так... без Хармонта. Как это в наших боевиках все время толкуют: «Приди, дорогая, и спаси мир!».