Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 13)

— Не знаю, — сказала я, хотя уже прекрасно понимала, что он хочет сказать, я вообще-то умная девочка. И начитанная.

— А уничтожать, — продолжал он, — можно только устроив здесь, в Хармонте, противовес ненависти.

— То есть меня?

— То есть тебя.

Тут он начал долго и путанно рассказывать про равновесие, уничтожающее ненависть как раз в тот момент, когда возникает настоящая возможность ее реализовать, тут я не слишком внимательно слушала, потому что злилась. Ну, а как иначе? Самый главный для меня человек из живущих на этой планете, вдруг решил использовать меня ради какой-то своей «версии», причем, мне казалось тогда, совершенно дурацкой, решил пожертвовать мной ради нее, зазвал (и ведь знал, что приду, никуда не денусь!) в самое для меня пекло и убеждает остаться здесь навсегда. Он фактически меня предал, а я должна была его слушать.

Он что-то такое говорил о том, что человек, знающий, что его враг в той же мере может воспользоваться Золотым шаром, что и он, не станет слишком усердствовать в своей ненависти из страха, что в ответ получит ненависть, такую же, если не больше, уничтожительную по силе. Может, я что-то важное пропустила, но он вдруг заявил, что здесь заработает «отрицательная обратная связь», а я, так получилось, об обратной связи немножко знала, читала в Бостоне.

Если вдруг кому это неизвестно, то вот. Обратная связь — это когда есть устройство со входом и выходом и когда выходной сигнал оказывает влияние на входной. Вообще, это очень интересно и для техники важно. Так вот, когда входной сигнал усиливает выходной, а входной, наоборот, ослабляет сигнал на входе, то они друг друга вроде как бы компенсируют и получается та самая отрицательная обратная связь. А если выходной сигнал, став сильнее, усиливает входной, то и сам становится сильнее, и тем сильнее делает входной и так далее, вплоть до разрушения самого устройства. Это — положительная обратная связь, которая, несмотря на название, вовсе не положительна. Это — уничтожающая обратная связь.

Повторяю, я слушала невнимательно, что-то важное вполне могла бы и пропустить, мне даже показалось в какой-то момент, что Осмунд может оказаться и прав, потому что общие рассуждения обо всяких там обратных связях — это всего лишь общие рассуждения, а дьявол, он всегда таится в деталях.

Но я не помню, извините, честное слово. Кстати, думаю — думала тогда, думаю и теперь, что это не так уж и важно, если говорить о версиях. Я не помню, помню только, что он вдруг возвел руки вверх и провозгласил меня богиней злобы.

— Ты для всех станешь настоящей богиней, — он сказал, выпученные глаза и полная уверенность в своей правоте. — Богиней зла... нет! Вру! Неправильно - богиней злобы, это очень разные вещи!

Я к тому времени решила молчать и никак не реагировать на то, что говорит Осмунд, просто переждать, просто вытерпеть его монолог, но тут не выдержала:

— Ничего себе богиня! Да они меня все здесь знают, как чертову дочку!

— А из чего по-твоему, лепятся богини ненависти? Не зла, не ужаса, а именно ненависти? Как раз из отпрысков Сатаны! — воскликнул он, распялив в невыплеснутом хохоте рот и глаза выпучив совсем уже не по-осмундовски.

— Я тебя не узнаю, дядя Осмунд, — сказала я. — По-моему, ты очень болен.

— Конечно, болен, — ответил он, резко сменив тон на спокойный. — Тут все больны, где ты найдешь здорового в этом месте? И только ты для них — единственное лекарство!

Я встала.

— Словом, я ухожу. Предложение твое выслушано и не принято. Мне не надо. Я сегодня же уеду из города, так что прощай, дядя Осмунд, и всех тебе благ.

— Сиди! — припечатал он, да так, что я действительно села. — Это я ухожу, а ты посиди, подумай. И рюмку свою допей, не пропадать же... Я не прощаюсь, ты знаешь, где меня разыскать.

Он решительно поднялся и пошел к выходу. Повернув голову, я смотрела, как он уходит, только по спине его я поняла, насколько одинок он и стар.

Уже почти у двери он остановился и не глядя сказал, громко, так, чтобы я услышала:

— По крайней мере, сходи к своему дому, там тебе интересно будет.

И с этими словами он умер. С этими словами мой дорогой Осмунд перестал жить.

Он начал быстро менять цвет, как только заговорил, и последние слова - «интересно будет» — произнесла уже пустота. Ухватила его загарка.

И, конечно же, слоник! Ярко-желтый, пластмассовый, такой же, как те, рядом с отелем, он с легким стуком возник на полу, там, где только что стоял Осмунд.

Это было совершенно неожиданно. Никакой опасности, ни для себя, ни для Осмунда в тот момент не было. Правда, концентрация ненависти вокруг нас зашкаливала, и на ее фоне я просто могла не заметить сигнала. Я должна была заметить, я была настроена на опасность, я только для того и прибежала сюда, чтобы уберечь Осмунда, но я ничего не заметила, ничего не смогла сделать. И он умер, превратился во вспышку сумасшедших фотонов. Золотой мой шарик в который раз меня обманул.

Когда он уходил, я смотрела ему в спину и думала, что прощаюсь с ним навсегда, только я не подозревала, что прощание окажется таким страшным и окончательным.

Загарка, один из самых редких подарков Зоны, который я до этого дня считала вообще мифом (уж чего-чего, а зонных мифов у нас хватает), просто преследовала меня, сначала пугнула, а потом забрала у меня самое дорогое. Больше у меня ничего не осталось, для чего жить.

Глава 5

— Загарка, ничёсе! — радостно сказал парень в бандане, из ниоткуда материализовавшись рядом со мной. — Второй раз за месяц, ничёсе! Ноги надо делать отсюда, пока сам не зацвел!

Он меня словно разбудил этим своим «ничёсе». Снова навалились ненависть и опасность, только дела мне до них теперь не было. Немного заболело сердце, но так, немного, не инфарктно, я еще не знала, что теперь так будет всегда. Я выпила виски, как велел Осмунд (я терпеть не могу виски, сразу противно туманится голова, а этот хармонтовский бурбон оказался еще и мерзким на вкус), встала и пошла к выходу.

У двери я наклонилась, подняла слоника, положила его в карман и зачем-то обернулась на парня в бандане. У того сразу отвисла челюсть и выпучились глаза.

— Ничёсе! — сказал он. — Приятель, ты знаешь, что у тебя шерсть по всей морде?

Я машинально тронула морду. Действительно, шерсть — будто неделю не брилась.

— Эй, ты кто? — крикнул он испуганно.

Я ничего не ответила и вышла наружу.

Снаружи меня поджидал еще один сюрприз — мой старый знакомец Барбридж. Он сидел на лестничке у жилого фургона и вертел в руках какую-то палку. Увидев меня, он злобно улыбнулся, отбросил палку и встал.

— Люди! — надсадно заорал он. — Спасайтесь! Чертова дочка! Чертова дочка здесь! Зовите полицию! Она сейчас убивать начнет!

И сам полез в карман за мобильником.

Я не дура. Точнее так — не совсем дура. Поэтому с того самого момента, как я убила Дэна, я прекрасно понимала, что... то есть я, конечно, ничего не понимала и не понимаю... что никакого мертвяка Барбриджа на свете нет, что я принимаю за него каких-то совсем других людей, то есть что у меня просто возникают галлюцинации. Но это всего лишь самая вероятная версия, — это если следовать правилу Бритвы Оккама, того самого Уильяма Оккамского, монаха-философа, который, говорят, никакой такой «бритвы» не изобретал и выбить ее на надгробном камне своей могилы на кладбище под Мюнхеном не завещал. То есть, если следовать правилу этой бритвы, надо, грубо говоря, принимать за самую правдоподобную и самую вероятную версию происходящего ту, которая не требует добавления лишних сущностей. Но самая вероятная не значит верная, тем более, что у меня по поводу версии Барбриджа-галлюцинации есть некоторые сомнения. По Осмунду, верных версий не существует вообще. Может, в тот момент, когда я видела Барбриджа, тот человек и в самом деле им становился. Может, еще как, я не знаю, да и знать уже не хочу. Может, этот хаос просто мне снится, но если так, то, похоже, проснуться мне невозможно. А тогда какая разница, снится мне все это или я на самом деле в этом живу?

Барбридж полез за мобильником, начал в него что-то с возбуждением каркать, и тут же начал собираться народ.

Народу-то вокруг поначалу не было вовсе, только Барбридж и я на совершенно пустой площадке перед кафе, да и неоткуда было взяться тому народу толпами в почти покинутом Хармонте, но вдруг, вот странно, из всех углов стали появляться какие-то люди. Да какие-то не такие, изгойные, словно как я.

Чувство опасности усилилось, а ненависти не прибавилось почему-то, думаю, она и так была на пределе. Я сгорбилась, сунула руки в карманы, молитвенно сжала там слоника и быстро пошла, почти побежала, куда глаза глядят.

Глаза, как оказалось, глядели в ту сторону, где когда-то находился мой дом, я это поняла почти сразу, как только немного опомнилась. Вообще-то мне надо было к отелю, к моей Мяушечке, Минимэу, но последние слова Осмунда были о моем доме, так что выбора мне не осталось, и я пошла по направлению взгляда. Посмотрю, подумала, и сразу назад.

Там было недалеко, я помнила. Метров через двести-триста повернуть в переулок с большим желтым домом и двумя помойками, потом снова на параллельную улицу, немного пройти до дома, где в моем детстве был бар «Только для всех», а там уже совсем рядом.