Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 9)

— Семь. Удерживаем, — голос Щербакова был далеким, искаженным.

Семь единиц. Гравитация на поверхности белого карлика37. Состояние, в котором материя начинает сжиматься сама в себя. И Артем чувствовал это. Он чувствовал, как его тоска, его вина, его воспоминания сжимаются в одну крошечную, сверхплотную точку где-то в центре груди. В сингулярность боли. Он держался, глядя на мигающие лампочки, решая в уме простейшие задачи, которые выводились на экран. Это был ритуал изгнания бесов с помощью законов Ньютона.

— Снижаем нагрузку, — наконец, произносил Щербаков.

Центрифуга замедляла свой бег. Гравитация отпускала его. Кровь с шумом приливала к голове, мир обретал резкость. Когда кабина останавливалась, и техники открывали дверь, они видели одно и то же: бледное, изможденное лицо Ветрова, покрытое испариной, но с почти блаженной улыбкой на губах. Он был опустошен. Физически и эмоционально. Это было лучшее, на что он мог рассчитывать.

Дни сливались в один бесконечный цикл: подъем, тренажеры, центрифуга, бассейн для имитации невесомости, виртуальная реальность для отработки внештатных ситуаций. Он ел по расписанию, спал по команде. Он превратил свое тело и разум в машину, в инструмент для выполнения задачи. Броня профессионализма, которую он наращивал годами, стала его экзоскелетом, удерживающим от полного распада. Его коллеги по будущему экипажу, шумный бодряк Игнатов, молчаливая Ли Цзин, прагматичный командир Сергей Семенов, смотрели на его одержимость с разной степенью уважения и беспокойства.

— Артем, ты бы хоть в город съездил на выходные, развеялся, — как-то сказал ему Игнатов, хлопнув по плечу. — А то скоро с этой центрифугой разговаривать начнешь.

Артем лишь пожал плечами. Город. Москва. Что он там забыл? Города для него больше не существовали. Существовали только имитаторы вакуума, барокамеры и графики нагрузок.

Новый удар пришел оттуда, откуда он, в своем эгоистичном горе, его совсем не ждал. Он пришел не из космоса и не из Калифорнии, а из прошлого. Из старой петербургской квартиры, пропахшей пыльными книгами и корвалолом. Это случилось после очередной тренировки в гидролаборатории. Он провел шесть часов в тяжелом скафандре «Орлан», отрабатывая стыковку с макетом модуля «Ломоносова». Вода, выталкивающая и одновременно сковывающая движения, создавала почти идеальную иллюзию невесомости. Он вышел на бортик бассейна смертельно уставший, но спокойный. Каждый мускул ныл. Голова была пуста. Он сидел в раздевалке, растирая полотенцем короткие волосы, когда его мобильный, лежавший на скамейке, завибрировал. Номер был незнакомый, питерский. Он хотел сбросить. Наверняка ошибка. Но что-то внутри, какая-то глубинная, почти забытая тревога, заставила его поднести телефон к уху.

— Алло?

— Тема? Это я, Аня.

Голос сестры. Он не сразу его узнал. Он был тонким, надтреснутым, как старый фарфор. В нем не было привычной мягкости, только бесконечная, застарелая усталость.

— Аня? Что-то случилось? — спросил он, и его собственное сердце сделало неприятный кульбит в груди. Она никогда не звонила просто так.

— Тема… — она замолчала, было слышно, как она шумно втянула воздух. — С отцом плохо. Совсем плохо.

Артем замер. Его отец. Человек из гранита и стали, чья воля была тверже брони танков, которые он помогал проектировать. Что могло случиться с ним?

— Что значит «плохо»? Инфаркт? Инсульт?

— Хуже, — выдохнула Аня. — Понимаешь… он… он больше не здесь. Его память… она рассыпается. Как песок.

В трубке повисла тишина, тяжелая, как плита перекрытия.

— Деменция38, — сказал Артем, и само это слово показалось ему уродливым, чужеродным. — Врачи поставили диагноз?

— Поставили. Альцгеймер39. Но дело не в диагнозе, Тема. Он… он перестал меня узнавать. Иногда. А сегодня… сегодня он весь день зовет маму. Он ищет ее. Просит меня позвать ее.

Маму, умершую пятнадцать лет назад.

— Ты должна приехать, — голос Ани сорвался. — Я больше не могу одна. Пожалуйста.

Звонок оборвался. Артем сидел на холодной скамейке, глядя на мокрый кафельный пол. Броня дала трещину. Сквозь нее хлынул ледяной, первобытный ужас. Его отец, его вечный оппонент, его Полярная звезда непреклонности и долга, — гас. Распадался.

Поезд «Красная стрела» нес его сквозь ноябрьскую ночь в Санкт-Петербург. Он сидел у окна, глядя на проносящиеся мимо огни станций, на темные леса, на унылые пейзажи, тонущие в предрассветной мгле. Каждое движение поезда было движением в прошлое. Он возвращался в город, из которого сбежал, в дом, который покинул. И внутри него разворачивалась своя собственная энтропийная буря.

Энтропия. Мера хаоса в системе. Второй закон термодинамики гласил: в замкнутой системе энтропия может только возрастать. Вселенная стремится к беспорядку, к тепловой смерти, к состоянию, где все энергии уравновешены и никакая работа больше невозможна. Он всегда воспринимал это как величественную, холодную истину. Но сейчас эта истина обрела плоть и кровь. Сознание его отца было замкнутой системой. И теперь энтропия пожирала его. Воспоминания, нейронные связи, сама структура личности — все это превращалось в хаос, в тепловой шум, в котором изредка еще вспыхивали осмысленные сигналы, но и они были обречены угаснуть.

Он сошел на Московском вокзале. Город встретил его промозглым ветром и низким, свинцовым небом. Он не стал брать такси. Он поехал на метро, а потом шел пешком по знакомым с детства улицам. Вот его школа. Вот двор, где он впервые поцеловался. Вот булочная, откуда всегда так вкусно пахло. Город-призрак. Город, где каждый камень хранил след его прошлого, от которого он так отчаянно пытался оторваться.

Дверь в старую квартиру на пятом этаже типовой «корабельной» девятиэтажки открыла Аня. Он едва узнал ее. Та же милая, родная сестра, но будто состарившаяся на десять лет. Глубокие тени под глазами, потухший взгляд, опущенные уголки губ. Она обняла его, и он почувствовал, какими хрупкими и тонкими стали ее плечи. Она пахла лекарствами и тревогой.

— Он в своей комнате, — шепотом сказала она, будто боясь разбудить спящего зверя. — Сейчас тихий. Смотрит в окно.

Артем медленно вошел в комнату отца. Комнату, которая была для него в детстве святилищем и пыточной одновременно. Стеллажи с технической литературой: «Баллистика», «Теория взрывчатых веществ», «Сопротивление материалов». На стене — старая карта СССР. На столе — идеальный порядок. Все было на своих местах. Кроме самого хозяина комнаты.

Николай Петрович Ветров сидел в старом вольтеровском кресле спиной к двери, глядя на серый двор. Он был согнут, усохший. Могучая спина, которая, казалось, могла выдержать вес небесного свода, теперь была сутулой и слабой. На плечи был накинут старый армейский плед. Артем подошел ближе. Услышав шаги, старик медленно повернул голову. И Артем заглянул в его глаза. И не нашел там ничего. Пустота. Выцветшая, голубая, спокойная пустота. Ни узнавания, ни гнева, ни даже равнодушия. Это был взгляд человека, смотрящего сквозь тебя на что-то, видимое ему одному.

— Здравствуй, папа, — тихо сказал Артем.

Старик несколько секунд смотрел на него, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь. Потом его лицо вдруг просветлело, на тонких губах появилась слабая, удивленная улыбка.

— Валерка? — произнес он дребезжащим, старческим голосом. — Ты? Какими судьбами? Я думал, тебя под Кандагаром…

Валерка. Валерий Сомов. Лучший друг отца, погибший в Афганистане в восемьдесят третьем. Артема тогда еще на свете не было. Кровь отхлынула от лица Артема. Это было хуже, чем если бы отец его не узнал. Он не просто не узнал сына. Он вписал его в давно мертвую реальность, наложил на его лицо образ призрака. Артем почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он был стерт. Аннигилирован40 из памяти собственного отца.

— Папа, это я, Артем, твой сын, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Но отец его уже не слушал. Он снова смотрел в окно, на его лице застыло выражение напряженной работы мысли.

— Ты помнишь, Валерка, как мы на полигоне тот новый заряд испытывали? — он усмехнулся своим мыслям. — Как рвануло! У меня тогда фуражку сдуло… Хорошее было время. Крепкое. Не то, что сейчас… Пыль одна… Он говорил, бормотал, вытаскивая из распадающегося сознания случайные обрывки, осколки прошлого, склеивая их в причудливую мозаику, в которой Артему не было места. Аня стояла в дверях, прижав руку ко рту. В ее глазах стояли слезы.

Следующие дни превратились в ад. Вязкий, унизительный, бытовой ад. Артем, человек, готовившийся управлять сложнейшим комплексом на границе Солнечной системы, учился кормить с ложки собственного отца, который забывал, как жевать. Учился менять ему белье. Учился с бесстрастным лицом выслушивать обрывки его бреда, в котором он был то лейтенантом, то курсантом, то молодым инженером, но никогда — отцом Артема Ветрова. Однажды вечером, когда отец наконец уснул беспокойным сном, они с Аней сидели на кухне. Той самой кухне, где отец когда-то вынес ему приговор, назвав его выбор предательством.

— Сколько это уже длится? — спросил Артем, глядя в чашку с остывшим чаем.

— Резкое ухудшение — последний месяц, — ответила Аня. Ее голос был ровным, безэмоциональным. Так говорят люди, которые перегорели. — До этого были просто… странности. Забывал имена. Путал даты. А потом… будто плотину прорвало. Она подняла на него свои усталые глаза.