Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 8)

— Здравствуй, Артем, — ее голос был ровным, без эмоций.

— Лена? Что случилось? Алиса в порядке?

— С Алисой все хорошо. Она у мамы. Я прилетела одна.

Они смотрели друг на друга в тишине. Между ними, казалось, пролегал не просто метр казенного линолеума, а парсеки холодного вакуума. Вся его заготовленная речь, все слова о великой миссии и будущем человечества рассыпались в пыль.

— Я получил назначение, — выпалил он, как будто это было оправданием. — Сегодня утром. В основной экипаж. Я лечу, Лен. Я лечу к Поясу Койпера.

Он ожидал любой реакции: слез, упреков, крика. Но она лишь медленно кивнула, как будто услышала то, что и так давно знала.

— Я знаю. Я догадывалась. Поэтому я здесь.

Она подошла к столу и села на один из стульев. Жестом пригласила его сесть напротив. Он подчинился, чувствуя себя студентом на экзамене.

— Я филолог, Артем, — начала она тихо, глядя не на него, а на свои руки, сложенные на столе. — Моя работа — это слова. Символы. Способы, которыми люди общаются, чтобы построить что-то общее. Мир, семью, будущее. А у нас с тобой… у нас закончились слова. Мы больше не говорим на одном языке.

— Лена, это временно, — он подался вперед. — Миссия продлится три года. Всего три года. А потом я вернусь, и все будет как прежде.

Она подняла на него глаза. И в ее взгляде он увидел нечто страшное — жалость.

— Ничего не будет как прежде, Тема. Никогда. Ты не понимаешь. Дело не в этих трех годах. Дело в том, что ты уже не здесь. Ты улетел давно. В тот день, когда принес домой бланк заявления на участие в этой программе. Твое тело еще ходило по квартире, ты даже иногда разговаривал с нами, но мыслями ты был уже там, в своей пустоте, среди своих холодных звезд. Ты смотрел на свою дочь, а видел туманность Андромеды.

— Это неправда! — его голос сорвался. — Я люблю вас! Я делаю это и для вас тоже! Чтобы она гордилась отцом!

— Гордилась? — горькая усмешка тронула ее губы. — Она будет гордиться фотографией? Голосом из динамика раз в неделю? Ей нужен не герой из новостей. Ей нужен отец, который соберет с ней конструктор, почитает на ночь сказку и отведет в первый класс. А ты променял все это на график гравитационных флуктуаций.

Он молчал, раздавленный ее правотой. Каждое ее слово было точным, выверенным ударом.

— Я пыталась, — продолжала она, и ее голос дрогнул. — Честно, я пыталась с этим жить. Я думала, что моей любви хватит на двоих. Что моя земная гравитация удержит тебя. Но я проиграла. Невозможно соревноваться с целой Вселенной. Это было глупо с моей стороны.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

— Я подала на развод. И я получила приглашение на работу. В Стэнфорд. Профессорская должность. Мы с Алисой уезжаем. В Америку.

Мир Артема, который всего несколько часов назад казался ему огромным и полным возможностей, съежился до размеров этой серой комнаты и взорвался, не издав ни звука.

— Что? — прошептал он. — Как… как уезжаете? Насовсем?

— Да. Насовсем. Там у Алисы будет дом. Настоящий дом. Не временная станция в ожидании папиного возвращения. Там будет нормальная жизнь.

— Но… я… я не смогу вас видеть.

— Ты и так нас не видишь, Артем.

Он вскочил, опрокинув стул. Шум гулко отозвался в тишине.

— Ты не можешь! Ты не можешь просто так взять и увезти мою дочь! Я не позволю!

— Ты позволишь, — сказала она спокойно, но в ее голосе появилась сталь. — Потому что ты сам дал мне на это право. Каждый раз, когда выбирал тренажер вместо прогулки с ней. Каждый раз, когда смотрел на экран с данными, а не на нее. Ты сам подписал все документы. Давно. Осталась только формальность.

Он смотрел на нее, и в его взгляде была паника. Он, гениальный астрофизик, человек, способный рассчитать траекторию полета к самым дальним объектам Солнечной системы, оказался беспомощен перед простой, земной логикой этой женщины. Он проиграл. Она была права.

Он медленно поднял стул и снова сел. Его плечи опустились. Триумф, который распирал его изнутри, сдулся, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

— Так значит… все? — прохрипел он.

Елена кивнула. В ее глазах блеснули слезы, но она не дала им пролиться. Она тоже приносила свою жертву.

— Все, Артем. Я оставлю тебе все, что ты захочешь. Квартиру, вещи… Мне ничего не нужно. Я просто хочу, чтобы у моей дочери было будущее.

Она встала. Подошла к двери. Обернулась. Ее лицо было похоже на маску.

— Прощай, Артем. Я не буду показывать ей твои репортажи из космоса. Когда она вырастет, она сама решит, хочет ли она знать своего отца, для этого я оставлю ей твою фамилию.

Дверь за ней закрылась. Он остался один. Абсолютно один. Он сидел неподвижно, глядя на пустой стул напротив. Тишина давила, становилась материальной. Он думал, что 8g в центрифуге — это предел. Он ошибался. Вот он, настоящий предел. Вот она, настоящая точка разрыва. Не физическая, а метафизическая. Момент, когда вселенная одного человека распадается на части. Он получил свой космос. Он получил право лететь к звездам. Цена оказалась простой и понятной, как аксиома. Он отдал за это свой мир.

Медленно, как во сне, он встал и подошел к столу, на котором Елена оставила папку с документами о разводе. Он не открыл ее. Он просто смотрел на нее. Потом его взгляд метнулся по комнате и остановился на коммуникаторе. Он подумал, что мог бы позвонить сестре, Ане. Рассказать ей, попросить помощи. Но что она могла сделать? Она была на Земле. А он… он уже был в невесомости. В холодной, безвоздушной, абсолютной пустоте своего величайшего триумфа.

Елена уже выходила из ворот КПП, когда произнесла последнюю фразу, адресованную не ему, а самой себе, ветру, серому небу. Фразу, которую он никогда не услышит, но которая отныне станет невидимой осью его существования.

— Ты сделал свой выбор. Ты выбрал свой космос. Вот и живи в нем.

И Артем Ветров остался жить в нем. Один. В бескрайнем, ледяном пространстве, которое он так отчаянно называл своей мечтой.

0.7. Энтропия памяти

Космос в представлении Артема Ветрова всегда был синонимом абсолютной тишины. Не той ватной тишины, что наступает в звуконепроницаемой комнате, — та была лишь отсутствием звука, глухой и давящей, как вакуумная упаковка. Нет, он мечтал о тишине космической — величественной, наполненной незримым движением гигантских масс, натянутой, как струна, гравитационными полями, пронизанной реликтовым излучением, этим эхом самого Начала. Тишине, в которой растворяется все мелкое, человеческое, суетное. Но сейчас, на Земле, его окружала другая пустота. Пустота информационная. Цифровая могила, в которую он сам себя уложил.

Первую неделю после отъезда Елены он еще пытался пробиться. Письма, отправленные на ее стэнфордский адрес, не возвращались с ошибкой, они просто исчезали. Проваливались в черную дыру безразличия, не оставляя после себя даже слабого излучения Хокинга34 в виде ответного «Прочитано». Он писал длинно, путано, пытаясь облечь в слова ту титаническую логику, что привела его к выбору. Он объяснял, что миссия «Ломоносов-3» — это не бегство, а исполнение. Что только там, на краю системы, его жизнь, а значит, и их общая жизнь, обретет оправдание, метафизический вес. Он пытался убедить не ее, а, кажется, саму Вселенную, что его жертва не была напрасной. Ответной реакцией был лишь безмолвный рост счетчика «Отправленные». Он пробовал звонить. Старый номер, который он знал наизусть, как фундаментальную константу, отвечал длинными, равнодушными гудками, а потом сбрасывался. Через неделю он замолчал навсегда, замененный стерильным голосом оператора, сообщавшим о небытии абонента. Он нашел через университетские справочники ее новый номер. После первого же гудка сработал автоответчик — холодный, чужой голос, записанный не Еленой, сообщал, что все сообщения будут заблокированы. Щелчок. Отбой.

Стена, возведенная Еленой, была идеальной. Непроницаемой, как горизонт событий35. Он мог кричать в нее, бросать в нее камнями своих логических доводов, испаряться в потоках раскаяния — с той стороны не донесется ни звука, не вылетит ни единого фотона36 ответной реакции. Он, Артем Ветров, астрофизик, для которого не существовало преград в познании структуры пространства-времени, оказался заперт за пределами маленькой семейной вселенной, и законы этой вселенной были написаны не им. Он был изгнан. Изолирован.

Тогда он с головой ушел в тренировки. Звездный городок стал его монастырем, а физические перегрузки — формой самобичевания и молитвы. Он искал спасения в чистой, беспримесной физике, приложенной к его собственному телу. Центрифуга ЦФ-18 была его любимым орудием пытки. Огромный, восемнадцатиметровый рычаг, на конце которого крепилась кабина, напоминал механическую руку разгневанного бога. Артема пристегивали к креслу, датчики, словно холодные присоски кальмара, впивались в его тело, считывая пульс, давление, электрическую активность мозга. Дверь с шипением закрывалась, отсекая его от мира.

— Готовность номер один, — раздавался в наушниках бесстрастный голос майора Щербакова, начальника отдела психофизиологической подготовки.

— Готов, — отвечал Артем, и в его голосе не было ничего, кроме усталого предвкушения.

Сначала легкий толчок, потом нарастающий гул. Кабина начинала вращение, медленно, почти лениво, словно гигантский хищник просыпался ото сна. Артем смотрел на приборную панель, на цифры, показывающие растущее ускорение. 2g. Тело стало тяжелее вдвое. Руки свинцовыми гирями лежали на подлокотниках. 3g. Дышать стало труднее, будто на грудь положили гранитную плиту. 4g. Мир за иллюминатором превратился в смазанную серую полосу. Он любил этот момент. Момент, когда физиология побеждала психологию. Когда не оставалось места для воспоминаний, для вины, для образа Алисы, увозимой в такси. Оставались только базовые команды мозга к телу: дыши, качай кровь, не отключайся. Он выполнял специальные упражнения, напрягая мышцы живота и ног, чтобы удержать кровь в голове, не дать серой пелене затянуть зрение. 5g. 6g. Его тело весило почти полтонны. Щеки оттягивало к ушам, губы кривились в безобразной гримасе. Боль. Чистая, честная, физическая боль. Она была великолепным анестетиком. Она выжигала все остальные чувства. В эти минуты он не был отцом, бросившим дочь, или сыном, предавшим отца. Он был просто биомассой, куском мяса и костей, сопротивляющимся инерции.