Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 18)
Али ибн Хамид отвечал:
– Абдул Кадир ибн Бридан очень стар, но кровь его все еще горяча. Он хочет сражаться. Ему кажется, что война почти выиграна и, если в нее не вступить сейчас, сенусси упустят свой шанс проявить себя верными союзниками англичан. А друзей у него много.
Понимая сложность его положения, я рассказал, что намереваюсь созвать съезд шейхов обейдат под председательством Абдул Кадира и на нем найти средства охладить их пыл, не поколебав веры в победу британского оружия.
– Вдвоем мы сможем их убедить, – сказал я, – но никто не должен знать, о чем мы здесь договорились.
Али ибн Хамид мечтательно вздохнул:
– Так, конечно, было бы лучше. Какие сведения о враге ты бы хотел получать?
Я разъяснил ему задачи в мельчайших подробностях, и он обязался расширить сеть своих агентов так, чтобы она соответствовала моим требованиям. Его главным источником информации были владеющие итальянским арабы из обслуживающего персонала штабов и офицерских собраний. Итальянские офицеры в их присутствии свободно говорили между собой и оставляли на столах документы, нисколько не подозревая, что грязные уборщики и официанты не только понимают их язык, но и умеют на нем читать. По вечерам они встречались со своими товарищами в тени пастушьих шатров, и после короткого разговора гонец исчезал в темноте, выучив сообщение наизусть.
Али ибн Хамид пообещал, что, как только я организую свой штаб, все сообщения будут стекаться туда.
– Но приходить они будут не от меня.
Я кивнул в знак согласия.
– Все организует шейх Абдул Джалиль ибн Тайиб.
– Это человек чести, – ответил я.
– А нам с тобой не стоит больше встречаться наедине. Так будет лучше.
С Али ибн Хамидом не нужно было лукавить: мы прекрасно понимали друг друга. Он перечислил мне имена тех, кого считал необходимым позвать на мой съезд шейхов, и, коротко попрощавшись, мы расстались на исходе ночи.
Я достиг Каср-Умм-аль-Фейна до рассвета, разбудил Саада Али Рахуму и послал его к Абдул Азизу ибн Юнусу, чей лагерь находился в восьми километрах от нас рядом с колодцем Бир-аль-Дей в мрачном вади, усыпанном черной галькой. Этого черноусого молодого человека, плотного телосложения, чванливого и очень глупого, я выбрал, потому что он был племянником старого шейха Абдул Кадира ибн Бридана. Он тешил себя глупой надеждой, что после смерти дяди займет место вождя обейдат, однако вместо этого ему предстояло безвременно закончить свой жизненный путь всего несколько месяцев спустя, когда он предал меня в руки генерала Пьятти, итальянского губернатора Киренаики. Но тем утром, когда Саад Али вступил в его шатер и объявил о моем визите, Абдул Азиз был обрадован и воодушевлен, поскольку до сих пор опасался, что я могу выбрать Али ибн Хамида, его конкурента в качестве наследника. Нам оказали роскошный прием. Саад Али, кажется, был рад, что ему не пришлось общаться со старым врагом Али ибн Хамидом, и теперь он громогласно перешучивался с гостями и взывал к находившейся за занавеской почтенной даме (матери нашего хозяина), утверждая, что сватался к ней тридцать лет назад. Старая карга даже показалась из-за занавеса, припадая к земле, и, смущаясь, пожала мне руку. Свои истинные чувства по поводу нашего визита она предпочла скрыть за игривыми манерами: ее кокетливый взгляд как бы намекал, что не всегда она выглядела как маленькая сморщенная обезьянка. Затем старуха вернулась на свою половину, а мы заговорили о деле. Как и остальные женщины дома, она, конечно, слышала всё, о чем мы говорили, но ни тогда, ни в одном другом шатре наши секреты не превратились в женские сплетни.
На повестке дня, разумеется, стоял вопрос о съезде шейхов, и этот план всем пришелся по душе. Наконец-то интересы арабов получили официальное признание. Предстояла не ночная встреча анонимного английского агента и безвестного пастуха где-то под кустом, толку от которой был пшик, а парадная ассамблея звезд сенуссийского мира, созванная британским офицером в полной форме, которого специально для этой цели прислали правительство и духовный лидер арабов сейид Идрис ас-Сенусси. В качестве достаточно укромного и равноудаленно расположенного места для конференции выбрали лавовый массив Каф-аль-Ксур. Съезд был назначен через двенадцать дней, чтобы успели прибыть шейхи даже из самых отдаленных мест.
Единственный оставшийся в живых сын шейха Абдул Кадира ибн Бридана (все остальные погибли, сражаясь с итальянцами), нежный юноша семнадцати лет, в тот день был с нами и сидел подле своего кузена, нашего хозяина. Его отрядили вызвать отца, кочевавшего в Мехили, почти в сотне километрах к югу. Мальчик настолько преисполнился энтузиазмом, что отбыл, не дожидаясь окончания совета, – заучив сообщение слово за словом, он вскочил на свою кобылу и отправился в дорогу. Арабу нет нужды готовиться к путешествию: он завернулся в джерд – и вот его нет. Еду и воду он найдет в шатрах сородичей на своем пути.
К полуночи все гонцы с приглашениями от имени меня и Абдул Кадира ибн Бридана разъехались. Устав от долгих переговоров, я свернулся на деревянной кушетке и проспал до рассвета. На заре ускакал Саад Али, направившись к шатрам Метваллы в Ар-Ртайме. Ему предстояло отвечать за прием гостей. Мы прикинули, что на Каф-аль-Ксуре нам в течение трех дней предстоит кормить не меньше восьмидесяти мужчин. И я рассчитывал, что Метвалла обеспечит нас провизией и прислугой лучшим образом, подобающим историческому моменту. Тем временем я, взяв Абдул Азиза и двух его людей, отправился разведать, что происходит на дороге, пролегавшей в трех километрах от нас. Это было не шоссе, но все равно очень хорошая проезжая дорога, которую мы называли Мартубский обход. Я подозревал, что именно по ней на запад к основным вражеским частям в районе Газалы движется большая часть транспорта, избегая спуска с плоскогорья в районе Дерны и подъема обратно у Аль-Фатаха, и планировал организовать здесь постоянный наблюдательный пункт. Абдул Азиз неожиданно проявил здравый смысл и показал, откуда длинный прямой участок дороги просматривался в обе стороны. Хотя укрыться тут было особо негде, для моих целей место вполне подходило. Мы оставили лошадей за гробницей какого-то шейха, именовавшейся Сиди-Шахер-Руха, и стали пробираться по поросшему кустарником полю, пока я не остановился под кустом в сорока метрах от дороги. Трое пеших мужчин не вызовут особых подозрений, да и армейские водители в любом случае смотрят только на дорогу перед собой, поэтому шанс, что нас заметят, был ничтожен, а учитывая, что тени тут не было, вероятность, что какой-нибудь конвой остановится здесь на привал, тоже была мала.
Этим утром машин на дороге было полно, ровным потоком они двигались в обоих направлениях, и с моего места я мог разглядеть лица солдат за рулем. Наблюдение за военной машинерией врага с его же территории приносило чувство глубочайшего удовлетворения. Именно тогда я впервые испытал это удовольствие. Безусловно, то была радость соглядатая, но не отягощенная чувством вины, а, наоборот, подкрепленная сознанием благого дела и превосходства над врагом. За всю свою жизнь я не видел столько немецких солдат, сколько этим утром. Глядя на них, я думал: «Самодовольные идиоты, вы думаете, что враг где-то в полутора сотнях километров! Если б вы только знали! Он здесь, руку протяни, сидит под чертовым кустом и заносит в блокнот каждую вашу чертову машину». Я расчертил несколько страниц в тетради колонками: танки Pz. Kpfw. II, танки Pz. Kpfw. III, пятитонные грузовики с пехотой и грузами, штабные машины, мотоциклы и так далее. На каждом развороте правая страница отводилась для транспорта, идущего на запад, а левая – для направляющегося на восток. Плотность движения составляла порядка двухсот машин в час, так что мне было чем заняться, и я с удовольствием заполнял страницу за страницей.
К полудню движение стихло, временами дорога даже оставалась пустой. Постепенно эти промежутки удлинялись, и к двум часам дорога совсем опустела. Солнце было в зените, но жара оставалась терпимой, меня потянуло в сон. Вдали затарахтел одинокий грузовик, появился из-за поворота с солдатами в кузове, угодил в мой блокнот и проехал мимо. Я откинулся на спину и скрестил ноги, двое моих товарищей дремали, прикрыв глаза своими платками. Вдруг я почувствовал, что что-то не так: я не услышал, как, проехав мимо нас, последний грузовик c надрывом попер на дальнем подъеме. Подняв голову, я увидел, что он остановился в пятистах метрах от нас. В бинокль, сквозь жаркое марево, я наблюдал, как солдаты спрыгивают из кузова и собираются кружком. «Чай заваривают», – подумал я и потряс за плечи своих соратников. Они мгновенно проснулись и повернулись в сторону моего кивка. Я улегся обратно, а Абдул Азиз остался следить за происходящим. Через десять минут он толкнул меня. Я перевернулся на живот и в бинокль увидел две зыбкие, как мираж, фигуры, постепенно превратившиеся в двух немецких солдат. Опустив бинокль, прикинув расстояние и сочтя его все еще вполне безопасным, я сказал Абдул Азизу и его товарищу: «Возвращайтесь к гробнице шейха, встретимся там позже». И передернул затвор своего томмигана. Абдул Азиз поднялся и пошел, он был просто сливающимся с пейзажем арабом, ничего примечательного. Его товарищ проворчал: «Я остаюсь». Мы отползли за наш куст и пригнули головы. У немцев, рядового и фельдфебеля, на двоих были карабин и пистолет. Они все приближались и как будто шли прямо на наш куст, хотя, видимо, ничего не подозревали, судя по тому, что не брались за оружие. И все же они шли прямо на нас. Очень аккуратно я приложил томмиган к плечу. Между нами и немцами оставалось одинокое деревце, росшее примерно в двадцати метрах от нашего куста. Переведя переключатель в режим одиночной стрельбы, я прицелился в фельдфебеля и решил стрелять, когда тот дойдет до деревца. Если удастся свалить обоих тремя или четырьмя выстрелами, надеялся я, остальные солдаты, у грузовика, не заметят, откуда стреляли, и у меня будет время незаметно скрыться, даже несмотря на мою, как мне казалось, крайне приметную униформу. Фельдфебель приближался, его лицо ничего не выражало. Я вздохнул, прицелился ему в солнечное сплетение и стал поглаживать спусковой крючок. Однако, дойдя до дерева, он остановился и развернулся, а его товарищ последовал этому примеру. Я снял палец с курка: появилась надежда, что мне все-таки не придется убивать этих двух незнакомцев. Они расстегнули ремни, спустили штаны и присели на корточки в тени деревца. Я отложил оружие и посмотрел на своего компаньона. Он почти не шевелился, только повернул ко мне лицо, которое скривила улыбка.