Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 19)

Так они сидели четверть часа и о чем-то во весь голос беседовали. Потом поспешили к своему грузовику и наконец укатили. Мой араб сказал:

– Ты мог убить двух христиан.

– Да, но немцев и помимо них хватает. Дай Бог этим дожить до конца войны.

Сенусси так часто употребляют слово Nasrani (назаряне), имея в виду «враги», что уже забыли, что первоначальное его значение «христиане» равно может быть отнесено ко мне и к большинству солдат британской армии.

Я сказал моему товарищу:

– Тебе надо было уйти вместе с Абдул Азизом.

– Нет, – рассмеялся он, – я твой хабир. Если ты умрешь, я умру.

Строго говоря, моим хабиром был не он, а его хозяин Абдул Азиз, но я предпочел не спорить и просто ответил: «Храни тебя Аллах» – и больше не возвращался к этой теме. Хабир – это проводник и покровитель, которому доверяется путник. Считается, что, пока хабир не доставит своего доверителя в безопасное место, он отвечает за его благополучие и жизнь во всех возможных смыслах. Отношения, в которые вступают легко и обыденно, но от взятого обязательства освободить может только смерть. Хотя для хорошего сенусси смерть – это мелочь в сравнении с позором; возвращение хабира без своего доверителя – вот это было бы по-настоящему чудовищно.

Я успел отдежурить еще час, пока вдали не появился Абдул Азиз со вторым своим подручным, который до сих пор оставался у гробницы. Они несли еду на тарелках, перевязанных платками. Оставив вновь прибывшего наблюдать за дорогой, мы устроились на обед в тени на склоне пересохшего русла.

До заката проехало еще несколько машин, пока перед самой темнотой я не поймал свою шпионскую удачу: по дороге прошла колонна из пятнадцати немецких танков Pz. Kpfw. III и вспомогательной техники. В те дни немецкие танки были кошмаром нашего командования, и не без оснований. Так что любые данные о передвижении танков имели абсолютный приоритет. Спустя два часа после наступления темноты я убедился, что, как я и ожидал, по ночам противник технику не перебрасывает, и мы вернулись к шатру Абдул Азиза. Я был вполне доволен проделанной работой: как и предполагалось, Мартубский обход интенсивно использовался врагом, а установить за ним постоянное наблюдение не составляло труда. Более того, собственными глазами я видел маркировки немецких танков, занес их в свой блокнот и теперь с детским рвением стремился без промедления передать эти данные в штаб армии. Единственным способом связаться со штабом была радиостанция Чепмэна в каньоне рядом с вади Шегран, а единственным человеком, который смог бы направить туда гонца, был Саад Али. Поэтому я поскакал обратно в Ар-Ртайм, отправившись около полуночи, и прибыл вскоре после рассвета. Застав Метваллу и Саада Али уже (или все еще) на ногах, я объяснил им, чего хочу. Посовещавшись, они решили, что идеальным кандидатом, чтобы срочно доставить мое крайне важное сообщение, будет Мухаммед ибн аль-Касим, если согласится. За ним немедля послали. Это был уже седой воин, угрюмый и темный лицом. Саад сообщил ему, что необходимо доставить сообщение большой важности. Мухаммед отказался ехать. Метвалла настаивал. Мухаммед сказал, что не знает, где это вади с радиостанцией. Я попросил его о личном одолжении, он ответил, что ничьих приказов слушать не будет. Хорошо, сказал я, поеду сам. «Где это сообщение?» – спросил Мухаммед ибн аль-Касим. Я передал ему письмо, и все мы поднялись. Саад отвел Мухаммеда в сторону и, склонив голову набок, напряженный и сосредоточенный, шепотом стал описывать маршрут – этот шепот напоминал певучее заклинание. Он перечислил все ориентиры, встреченные на протяжении полусотни километров: куст, холм, снова куст, гряда, подъем, вади, пригорок… наконец рожковое дерево, перевалить через скалистую гряду и вниз в каньон. Мухаммед ибн аль-Касим слушал, глядя вдаль пустыми глазами. Когда Саад Али закончил, он хмыкнул и ушел. Следующей ночью в три часа, когда я спал в шатре Метваллы, он тряхнул меня за плечо и протянул бланк уведомления от Чепмэна. За семнадцать часов этот человек прошел почти сто километров по незнакомым горам.

Оставив Саада Али и Метваллу деловито считать овец и собирать посуду для нашего мероприятия, я переехал в окрестности Каср-Вартидж к шейху Абдул Джалилю ибн Тайибу. Это был родственник шейха Али ибн Хамида, которого тот упоминал в своей сказочной пещере в качестве организатора моей разведывательной сети. В нем были все черты верного последователя великого человека: средних лет, уравновешенный, дельный, работоспособный и добродушный. Он получил свои указания и усердно приступил к их выполнению. Ко мне он отнесся в некотором роде по-отечески, сочтя своим долгом быть моим наставником. Своим редким чутьем он понял, что, несмотря на обманчивую внешность, в арабском мире – его мире – я все-таки был чужаком, и он взял на себя труд поднатаскать меня.

Мы разобрались с организационными вопросами, определили, где будут располагаться мои радиостанции, кто выступит в качестве курьеров и сколько они будут получать за труды. Он уделил много внимания разным родам сведений, которые я считал полезными, и способам, как можно получать эти данные.

Для вахты у дороги он предложил старика по имени Джибрин и трех его взрослых сыновей: в то время их палатки были раскинуты у Сидрет-Хараидж, всего в трех километрах от Мартубского обхода. Я провел с ним день, наблюдая за движением, чтобы показать, как я понимаю организацию работы, и убедиться, что Джибрин способен распознать разные типы техники. Закончив с этим, я устроил все так, чтобы он мог начать свою работу, как только моя радиостанция прибудет на место. Его сыновья ежедневно по очереди должны были доставлять разведданные ко мне в штаб. Позже, пройдя дополнительную школу у Чепмэна, он возглавил целое подразделение «дорожной вахты», занимавшееся очень важными вещами.

Оставшиеся несколько дней до съезда шейхов на Каф-аль-Ксуре я провел в ленивых беседах с шейхом Абдул Джалилем ибн Тайибом.

Глава III

Съезд Обейдат

С лесистых высокогорий мы двинулись на юг, спускаясь вниз по вади Ксур. Ландшафт Каф-аль-Ксура – настоящее предместье пустыни: вдоль склонов немного деревьев и травы, а в само́м пересохшем русле гравий и булыжники под ногами. Сейчас, в мае, здесь уже было сухо. А зимой в потоках желтой воды несутся вырванные с корнем деревья, чьи скелеты теперь чернеют на берегах, словно следы лесного пожара. Вздымающиеся по обеим сторонам холмы бесформенны, бесплодны и безлюдны. Только на крутом повороте виднеется высокая желтоватая скала, усеянная пещерами, которые для каких-то своих целей выдолбили «римляне». Арабы ничего не строят, поэтому любые обтесанные и уложенные вместе камни они приписывают римлянам. Одиннадцать веков назад армии халифата отобрали эти провинции у ветшающей империи, и с тех пор жизнь обитавших здесь пастухов и их скота протекала настолько неизменно, что, казалось, они успели застать эпоху величия Рима.

Пещеры, давшие название этим местам, в более благополучные времена использовались для хранения зерна, а сейчас пустовали. Те из них, что находились повыше и не были загажены скотом, представляли собой отличное жилье, свободное от насекомых. Я нашел себе пещеру высоко на скале: к ней было удобно забираться, а из двух «окон» оттуда открывался вид на северные горы.

Когда я прибыл, Саад Али и Метвалла, с провизией и прислугой, уже устроились здесь, как и некоторые наши гости. Прибытие остальных ожидалось на следующий день. Шейх Али ибн Хамид приехал рано и удалился в свою пещеру. Я расставил часовых на вершинах холмов дальше по вади, и, когда на закате мне сообщили о приближении шейха Абдул Кадира ибн Бридана, я выехал ему навстречу. Крепкий коренастый мужчина за восемьдесят, с белоснежными усами и седой бородой, облаченный в бурнус без капюшона под роскошным белым джердом, он выглядел слишком громоздким на своей маленькой гарцующей кобыле, сбрую которой украшали свисавшие до земли черно-алые кисточки. У него оказался глубокий хриплый голос, и мы, не спешиваясь, пожали друг другу руки. На обратном пути к лагерю мы обменивались традиционными формальностями. Арабы придают этим слова не больше смысла, чем мы непринужденным диалогам: «Как вы поживаете?» – «Спасибо, а вы как?», а через некоторое время, допустим: «Как семья?» – «Спасибо, а ваша?», а потом, за кружкой чего-нибудь, например: «Всего наилучшего!» – «Будьте здоровы!» – «Храни вас Бог». Неспешный и полный достоинства образ жизни подразумевает, что арабские формальности гораздо более многочисленны, чем наши, и занимают больше времени. Их произносят сдержанным и ровным голосом, а отвечают лишь легким наклоном головы и поднесением руки к сердцу. Однако у высокородных представителей племени обейдат была своя особенность: в их голосах сквозили протяжные ноты, предполагавшие искренность, и Али ибн Хамид звучал даже несколько наигранно. Абдул Кадир ибн Бридан, напротив, тяготел к мужественности и грубоватому юмору.

Ближе к вечеру мы собрались на ужин. Нас было около шестидесяти, некоторые шейхи все еще находились в пути, официальную часть предполагалось начать только на следующее утро.

Прибывавшие на протяжении ночи гости разбивали свои биваки выше и ниже по вади. Они распрягали и отправляли пастись лошадей и верблюдов, разжигали костры, заваривали чай. Я оставил Саада Али развлекать гостей и удалился в свой римский дом на скале, чтобы хорошенько выспаться: завтрашний день сулил долгие речи, которые требовали остроумия и ясности мысли.