Владимир Окороков – Ясак (страница 5)

– Вот же нехристь узкоглазая. – Расхохотался Черкас. – И как узнал только?

– Как узнал? – Андрейка Фирсов, присутствовавший при разговоре, удивленно вскинул голову. – Да его люди давно уже следом за нами идут. И сам Намак наверняка где-то рядом отирается. Никогда еще его племя не кочевало дальше ста верст от Кети.

После того ночного разговора у костра в устье Иртыша, смекалистый Андрейка понравился Албычеву и он теперь держал его при себе и частенько прислушивался к его советам.

– Как думаешь, зачем посольство с дарами Намак к нам прислал? – Поинтересовался он.

– Так знамо дело зачем. Вынюхать все, про отряд. А потом Намак Чеботаю обо всем и доложит. – Не моргнув глазом выпалил Андрейка.

– Воеводе Челищеву, что ли?

– А то кому же? – Мы когда в Кетском ночевали, я с дружками в кружало ходил и разговор слышал. Будто Чеботай очень не рад, что мы к Енисею идем. Это выходит, говорит он, мои ясачные волости теперича другим достанутся? Так не бывать этому, говорит. Костьми лягу, говорит, а земли те не отдам. Сам-то я от Чеботая таких слов не слышал, но люди зря не скажут. Наверняка это он и послал по нашему следу людей Намака.

Вечером того же дня отправляя в Тобольск гонца к воеводе Куракину, Албычев писал, что вопреки задуманному плану экспедиция дальше двигаться не сможет, а потому принято решение – зимовать в верховьях реки Кети. Он не только описал место вынужденной стоянки, но также отправил Куракину план поселения и просил разрешения именовать новый острог Намакским.

Чтобы лишний раз подчеркнуть уважение к коренному населению, Петр Албычев именовал новый острог в честь их вождя Намака. Однако где-то там, в чиновничьих переписках между Тобольском и Москвой, кто-то из писцов, дьяков или подьячих совершит описку и в Москве, в Приказе Казанского дворца, новый сибирский острог будет записан как Маковский.

***

В разговоре с послами Албычев поведал им, что отныне платить «ясак» они будут воеводам нового Тунгусского острога, что будет поставлен на реке Енисее. Гонцы заверили его, что князь Намак не будет возражать, раз так повелел большой воевода, князь Иван Семенович Куракин. Однако всерьез опасались как бы прежний их начальник, воевода Кетского острого Челищев, не стал бы, противится, такому повороту дел.

– Ничего не бойтесь. – Как мог, успокаивал остяков Петр. – Весь «ясак» идет в царскую казну, а кто его туда доставит, разницы большой нет.

Однако же гонцы уехали в полном недоумении. – Как это, не важно, кто доставит «ясак» в царскую казну? – Ломали они головы – а как же «воеводские поминки»? Ведь Челищеву, кроме государственного налога, еще полагалось немало шкурок для личного пользования, равно как и всем дьякам и подьячим Кетского острога. Все это знали, и никто никогда бы не посмел нарушить этот установившийся годами порядок. Кроме того, все воеводы старались как можно больше собрать «ясака» и тем самым выслужиться перед государем, а тут – на тебе. Да и «аманатов» с их племени полным полно маются в острожной тюрьме. Кто ж их без уплаты «ясака» выпустит?

В общем, уехали гонцы Намака в полном недоумении и печали, так и не поняв, что им теперь делать.

Албычев тоже после разговора с Намакскими остяками долго не мог успокоиться. Что-то показалось ему в их поведении неестественным и фальшивым. – Внезапно приехали, быстро уехали, даже от вина отказались.

Улучив момент, Петр как бы ненароком с напускным равнодушием поинтересовался у Андрейки Фирсова.

– Как так получилось, что никто из отряда не заметил прежде этих Намаковских послов?

– Как не заметил? – Удивился Андрейка. – Мы давно докладывали своему десятскому Алексею, что за нами следом остяки идут. Он только посмеялся, – показалось вам, говорит, наверное. Да и эка ли невидаль, в этих местах остяка или тунгуса встретить. Это же их вотчины, а не наши.

– Ну, это как сказать, теперь-то уже, наши. А с Алексея я за недогляд спрошу.

– Остяки Намака не опасны нисколько, это тебе не тунгусы, те звери. Злые, частенько нападают не только на наши «ясачные» отряды, но даже на стойбища остяков. Намак сам себе на уме, считаешь, что он нас, русских, шибко любит? Нет, он тунгусов боится. Потому и ищет защиты у Чеботая и «ясак» платит исправно, и «поминки» воеводские изрядные привозит.

– А с тунгусами он как? Челищев-то?

– С тунгусами он тоже дружит, но виду не показывает. «Ясаком» не обложил, под царскую руку не зовет, к православию не призывает. Раньше воины тунгусского князя Данула, что на правом берегу Енисея вотчины имеет, частенько на его отряды нападали. Было дело, убивали тунгусы казаков и стрельцов, почем зря. Только знаю, что теперича люди Данула перестали воевать, то ли из страха перед Чеботаем, то ли Чеботай Данулу какую поблажку сделал. Поди теперь, разберись. Хитрый он, этот Чеботай. – Проронил задумчиво Андрейка. – Я б на твоем месте атаман, верить ему поостерегся.

Глава 4. Кара Господня.

Так уж случилось, что в Тобольске князь Куракин был 13-м по счету воеводой. «Чертова дюжина». Это мистическое число, в христианской религии, давно считается несчастливым и таит в себе множество таинственных, дьявольских предзнаменований, предрассудков и суеверных страхов. И поскольку Иван Семенович считал себя истинным христианином, ему, как и большинству людей жившим в тот период времени, не были чужды эти предрассудки. Боялся он, что с ним может приключиться какая-нибудь напасть.

На памяти Ивана Семеновича двое его добрых приятелей, Сабуров Семен Федорович и Евстафий Михайлович Пушкин, будучи, как и сам он, воеводами, внезапно померли здесь, в Тобольске. На чужбине, вдали от родовых гнезд. Совсем недавно и тоже скоропостижно умер и его помощник, второй воевода Григорий Иванович Гагарин. Да и смерть самого первого воеводы, основателя Тобольского острога Даниила Григорьевича Чулкова, тоже была загадочной и необъяснимой.

Единственно, что хоть как-то успокаивало князя, так это лишь то, что умерший Григорий Иванович Гагарин был тоже, как и он, воеводой хоть и считался вторым лицом в Тобольске. Таким образом, Куракин надеялся, что в связи со смертью Гагарина его и на этот раз все же минует, этот магический и зловещий жребий.

Страх за свою жизнь, давно уже поселившийся в его душе, в последнее время, как-то, особенно настойчиво и упорно преследовал богобоязненного воеводу. Он считал, что все напасти и беды, периодически сваливающиеся на головы Тобольских правителей, не что иное, как кара Господня.

А началось это все, с того момента, как в Тобольск на вечную ссылку привезли «набатный колокол» Спасо-Преображенского собора из города Углича. Этим колоколом, ударили в набат, когда жители Углича обнаружили бездыханное тело царевича Дмитрия, последнего сына царя Ивана Грозного. Малолетнего царевича Дмитрия в Угличе любили и почитали, считая его прямым наследником на царский трон. Уверенные, что произошло коварное убийство, горожане вышли на площадь с требованием выдать им злодеев. Боярин князь Василий Шуйский, срочно прибывший из Москвы, чтобы успокоить возмущенную толпу, пытался убедить их в том, что Дмитрий погиб случайно, но никто ему не верил и это только еще больше, распаляло народ. Разъяренная толпа разорвала, голыми руками, виновных в предполагаемом убийстве бояр и пошла, громить и сжигать их имущество. Волнение росло и набирало силу и если бы не прибывшие из Москвы войска, неуправляемая толпа грозила выплеснуться за пределы города. А там и столица недалеко. Ведь был убит не просто царевич – последний наследник династии Рюриковичей.

После подавления стихийного восстания многие его участники были казнены, многие отправлены в ссылку в Сибирь. Был наказан и «набатный колокол». Его сбросили с колокольни Спасо-Преображенского собора, отхлестали кнутом, оборвали «ухо», вырвали «язык» и отправили на вечную ссылку в Тобольск. Здесь он и хранится до сих пор, запертый в сарае приказной избы. Когда воевода проходит мимо, то тайком все же крестится на этот сарай. Как потом выяснилось, точно так же поступают почти все жители Тобольска.

Воевода как христианин знал, что колокол в православной Руси имеет духовно-символическое значение и почитается наравне с иконой и крестом. Заслышав колокольный звон, люди всегда снимают шапки, крестятся и молятся. Считается, что колокольный звон не только приносит исцеление, но даже отпугивает нечистую силу.

Бить кнутом и держать церковный колокол под арестом в темнице, Куракин считал великим богохульством и глумлением над христианской святыней. И, что за эти святотатства и поругания им когда-нибудь придется ответить, он нисколько не сомневался.

Еще одним камнем на душе, мучившем воеводу не меньше опального колокола, был случай произошедший уже совсем недавно с ним самим. Когда Иван Семенович вспоминал эту врезавшуюся ему в память злополучную ночь, ему становилось не по себе. Он до сих пор считал себя невольным соучастником этого с одной стороны глупого, а с другой кощунственного поступка, противоречащего всем христианским нормам и устоям.

Вот и сейчас, стоило только вспомнить об этом случае, как тут же заныло сердце, забухало в висках, а лоб его покрылся мелким, липким потом.

– Прости меня Господи – Прошептал воевода и истово перекрестился.