Владимир Охримец – Визалур (страница 3)

Немолодая уже пара, возвращавшаяся тогда с кого-то торжественного вечера, обнаружили спящего мальчика совершенно случайно. Странность того случая заключалась еще и в том, что найденыш пытался изъясняться на чужом языке. Он что-то лепетал своим детским голоском, будто бы вполне осмысленно рассказывая, при этом еще и активно жестикулируя. Но ни в этом объяснении, ни в его жестах не было ни одного знакомого окружающим слова и не передавалось никакого понятного всем смысла. Набор слов, жестикуляция, да и только. Чем только не пытались объяснить его появление, какими только дикими предположениями не доказывали свои версии те, кому не лень было.

Однако, всем и вся владеющая в те времена партия сказала «нет» любому мистическому безобразию, нарушающему каноны заветов Ленина и Карла Маркса. Прессу, начавшую было шуметь по этому поводу быстро взяли на цугундер, а для сомневающихся сочинили вполне правдоподобное пояснение случившемуся.

Оказывается, незнакомый язык и прочие странности, замеченные у дитя, были всего лишь результатом серьезного потрясения, повлиявшим влияние на психику ребенка, благодаря которому с ним произошло явление пробуждения так называемой «ложной памяти» или (еще звучала такая версия) – «памяти предков». Это объяснение вполне подходило к существующему в то время уровню развития науки Советского периода.

Некоторое время о нем еще писали. В основном в иностранной прессе, которая каким-то образом проникла за границы Железного занавеса, видимо в щель между его проржавевшими створками. Представители этой прессы даже пытались взять интервью у нашедшей Вадима пары. Но, эту охоту у них мигом отбили те, кому это положено, и все успокоились.

Время шло, страсти по найденышу быстро утихли. Поскольку настоящие родители так и не давали о себе знать, а больше из этой истории журналистам нечего было высосать, о нем постепенно забыли. Лишь иногда кто-то тискал заметку про таинственного мальчика, ставшего уже к тому времени юношей, но отклика та история получала мало, и о нем вовсе перестали упоминать.

Усыновленный своими спасителями, не без труда получившими разрешение на это, ребенок остался в новой семье и получил новый день рождения, совпадающий с днем своего обнаружения. И скоро только легкий акцент, да пара предметов, оставшихся от прошлой жизни, связывали его с загадкой происхождения. Маленький крестик в виде миниатюрного меча с черным камнем в рукояти, висевший у него на груди, и небольшая скульптурка в форме рыбки, блестяще вырезанная из странного, фосфоресцирующего зеленым светом камня, постоянно были при нем, куда бы он ни направлялся. В первые часы после обнаружения, когда его еще осматривали врачи на предмет возможных повреждений, он сопротивлялся попыткам разлучить его с этими вещами, доводя сопротивление до истерики, и делал это настолько сильно и упорно, что ему позволили оставить их при себе. Что-то очень связывало его с этими предметами и не позволяло никому, даже приемным родителям претендовать на большее внимание. Какая-то невидимая глазу тайна не разрешала впустить их в его сердце, сделаться для него равными этим крохотным вещицами по важности. Даже сейчас Вадим ощущал легкое прикосновение небольшой игрушки сквозь ткань комбинезона, в нагрудном кармане которого она лежала, а крестик, на все той же упругой нити, постоянно грел его сердце.

Постепенно его детская жизнь наладилась. Найденыш перестал пугаться автомобилей и пошел в обычную школу. Остались, правда, еще кое-какие странности в его поведении, но они уже не выступали за рамки обычных для его возраста и потому не привлекали к себе особое внимание.

Все это Вадим узнал от усыновивших его родителей и из старых пожелтевших газетных вырезок, в день своего восемнадцатилетия. Он, наверное, мог бы лучше учиться в школе, но всегда был ленив, четверки вполне устраивали его неприхотливых родителей, а самого его учеба не интересовала вовсе. Что-то внутри него всегда мешало серьезно относится к зубрежке ненужных ему наук.

Обладая добродушным характером, он обычно ладил с людьми, что было совсем несложно, если желать этого всей душой. Его даже дразнили тюфяком иногда, что могло бы иметь определенные последствия для него самого и для дразнящих, если бы не настойчивый интерес к холодному оружию, выразившийся в занятиях по фехтованию на рапирах. Звание мастера спорта в пятнадцать лет устранило некоторые разногласия с сверстниками.

Каково же было удивление его близких и тренера, пророчившего ему олимпийское золото, когда он после окончания школы подался в мореходное училище.

Окружающим было трудно понять, что лелеянные в его душе мечты о приключениях, о дальних странствиях, о парусах и извечно сопутствующим им бурях, родившиеся из романов Сабатини и окрепнувшие на рассказах Санина и Конецкого, не позволяли сделать иной выбор.

Танкер, на котором сейчас Вадим работал третьим помощником капитана, принадлежал небольшой греческой компании и, будучи в балласте, направлялся в «один из портов Южной Африки», как значилось в рейсовом задании.

Близилась середина контракта. Все на судне уже давно устали от однообразия морского существования. И Вадим не был исключением. Та жизнь, которой вынуждены довольствоваться моряки, мало чем напоминала полную приключений и новых впечатлений, детскую мечту. Вместо парусов громоздились трубопроводы, а солонину весьма успешно заменяла все так же, не очень хорошо прожаренная глазунья.

Работа, по сути своей однообразная и казавшаяся, в большей степени просто бессмысленной, в конце концов продвигалась как бы сама. Он исправно, каждый час «брал точки», списывая с дисплея спутниковой системы координаты, и выполнял прочие обязательные для его положения, вещи. Но мысли его были сейчас свободны и находились очень далеко отсюда. Среди них, кроме обычного бытового «мусора», жили еще воспоминания о том приятно-странном чувстве, которое он испытал, подлетая к стоящим на замковой стене незнакомцам. И только сейчас, спустя часы после утраты того эфемерного состояния, он понял, что это было что-то осязаемое, возможно даже именно это и могло бы называться счастьем, будь у него возможность классифицировать свои чувства по воображаемой шкале состояния души

А между тем судно, управляемое автопилотом, шло заданным курсом. Сильно обросший ракушкой, после давнего ремонта, форштевень грубо резал спокойную водную гладь, нарушая ее сказочную целостность. Из легких волн, расходившихся длинными усами от бортов, напуганные приближением шумящего стального чудовища, выскакивали многочисленные стайки летучих рыб. Нервно трепеща длинными плавниками, поблескивая на солнце своим мокрым нарядом, они долго летели как игрушечные истребители над поверхностью воды и со всплеском падали обратно, в океан, далеко от танкера, оставляя на гладкой воде только легкую рябь. Здесь же, сопровождая танкер, словно надзирающие за всем сверху, над судном и убегающими от него рыбками, висели чайки - любительницы полакомиться свежатинкой. Заметив потенциальную добычу, они падали вниз, срываясь в погоню, затем выравнивали полет, когда были на одном уровне с летучкой, но чуть выше ее, резким клевком хватали жертву и, отягощенные едой, тут же на воде усаживались пировать. Так, одна за другой передвигаясь рядом с танкером, они и кормились, пока позволяла погода.

Курс судна пролегал немного в стороне от торговых путей. Это было более безопасно для судна и экипажа, чем плестись вдоль берега, огибая его очертания и рискуя нарваться на неприятности. Здесь не было помех в виде многочисленных рыбацких лодочек и баркасов, промышлявших в этих водах, не было и прочих опасностей, вроде прибрежных пиратов, частенько грабивших транзитные суда.

Снаружи стояло страшное пекло и долго находиться там, даже по необходимости, если уж она возникала, было сущим адом. Палуба раскалилась до такого состояния, что жара поглотила даже запахи или заместила их раскаленным тошнотворным ароматом плавящейся краски. Стоило кому-то лишь на минуту покинуть приятную прохладу рулевой рубки, по какой-то нужде выйдя на раскаленное крыло мостика, как на этого смельчака тут же набрасывалась плотная влажная атмосфера, сжимала тело жаркими объятиями, проникая за плотную ткань комбинезона или за воротник рубашки и выдавливая липкий противный пот, приклеивающий одежду к телу. В это же мгновение становилось нестерпимо тяжело дышать, плотный жаркий воздух едва проходил сквозь разгоряченные бронхи, расширяя последние и почти не приносил с собой кислорода. А липкий пот, казался густым клейстером, который впоследствии нельзя уже будет смыть ничем. Непременно, при этом, хотелось вернуться обратно и, как минимум, на ближайшие полчаса встать под холодный душ, а еще лучше принять ледяную ванну.

Однако, прелести морской жизни не позволяли ожидать такого облегчения - на судне уже давно не было холодного душа. Пресная вода в питьевых танках никак не могла быть холоднее, чем забортная, а в забортной, прошедшей через раскаленное машинное отделение, впору было бы уже и яйца варить.

Не секрет, что экипажу давно уже осточертела не только эта жара и танкер, но и море, мечта любого, кто видит его лишь в отпуске, и на которое лучше было бы смотреть с шикарного пляжа, покрытого загорелыми телами экзотических красавиц и попивать при этом холодный софт-дринк. Еще лучше бы – видеть все тоже самое, но уже где-нибудь в Альпах, на снежном курорте. Снег Мечта