Владимир Охримец – Приз (страница 7)
Уже поднимаясь на мостик, на последнем отрезке трапа перед тем, как войти в само помещение, через отрытую от жары дверь, услышал следующий диалог:
– …туго, не идет!
– Ты хоть его смазал?
– А, как ты думал! Что я первый раз замужем?
– Толкай сильней! Что ты как институтка! – Послышался голос «ревизора». Потом наступила пауза, прерываемая усиленным пыхтением двух человек. Невольно замедлив шаг, пытался определить, чем можно заниматься двум мужикам среди бела дня на открытом со всех сторон мостике. Пара идей у меня была, и я уже заключил пари сам с собой – какая из них возьмет верх, когда послышалось продолжение.
– О! Хорошо! Давай дальше!
– Лезет?
– Да! Да! Не отвлекайся. Нужно еще дальше.
– Так?
– Еще чуть-чуть! Вот, вот! Теперь хватит! Давай теперь другой!
Решив одним махом покончить со всеми сомнениями, я шагнул в открытую дверь. Так и знал! Вот ведь люди! Стоит им только вдвоём остаться, как они…
– Опп-па на! Чем это вы тут занимаетесь?
– О, Серега! А ты чего здесь делаешь?
– Как чего? – Возмутился я, глядя на их жалкие потуги, – На вахту, поди, пришел. Ну, если, конечно, не надо…
– Стой! Погоди! Время-то оказывается… Слышь Леха! Сколько это мы с тобой здесь… У меня уже вахта заканчивается!
– Серега, давай к нам! – Крикнул электромеханик из-под стола. – Становись рядом, хватай конец и толкай!
Когда мы, наконец, провели последний кабель, полчаса моей вахты как корова языком. Думаю, если бы не «ревизор», у электромеханика бы вообще не было работы на судне. Тот постоянно что-то придумывал, внедрял, или сначала делился с Лешкой идеей, а затем уж, они её вместе внедряли. Вот как сегодня. Только не всегда выходило вот так, довольно гладко.
Однажды они загорелись идеей проложить телефонный кабель на главную палубу, в тамбучину, используя какие-то старые провода, оставшиеся то ли от радио, то ли от судовой трансляции. И настолько сильно «загорелись», что остановились только тогда, когда, вскрыв подволок в нескольких помещениях, проведя многожильный кабель, наделав тысячу дырок в переборках и комингсах, и затем «зашив» всю эту красоту обратно под щиты, поняли, наконец, простую вещь. Другой, трёхжильный кабель, черный, как ночь, параллельно которому они все это время укладывали свой, ведет от той же точки, откуда двигались они и, что самое интересное – туда же, куда они и стремились. Проще говоря, они угрохали уйму времени на дублировку, совершенно никому не нужную.
Глава 3
Как я есть матрос первого класса и, притом обремененный различными дипломами и сертификатами штурмана, пусть и просроченными, старпом, по должности обязанный нести вахты с 16.00 до 20.00, своим высочайшим повелением «позволял» мне, дабы сноровку не потерять, торчать в «скворечнике» одному. «Скворечник» – это наш мостик, там же рулевая рубка и штурманская одновременно.
Суть несения вахты довольно скучная вещь и вкратце может быть описана следующим образом. Необходимо за все четыре часа, проведенные в пустом месте и в полном одиночестве, постараться не уснуть от монотонного раскачивания парохода и ровного гудения всевозможных следящих и обнаруживающих приборов. Ну и, естественно, временами отвечать на глупые вопросы, заданные по телефону членами экипажа, путающими вахту на мостике с чем-то вроде справочного бюро.
Судя по салатно-дымным запахам, согласно природе термодинамики, проникающим на мостик снизу, гулянка в капитанской каюте набирала обороты. Шумело застолье, играла блатная музыка, раздавался идиотский смех, а у меня на душе кошка скребла. Она была одна, но это была очень профессиональная кошечка, набившая лапы на многих миллионах людей до меня. Выражаясь совдеповским языком – специалист узкого профиля. Так всего и выворачивала своими острыми когтями и сердце моё обливалось кровью из открытых ею ран. Звали её очень ласково и красиво, совсем как нежность – ревность.
Отдохнув от старпомовских инструкций, касающихся несения вахты и дождавшись, пока он ускользнёт смотреть видик, я смог, наконец, выйти на крыло мостика.
Вечерняя прохлада постепенно опускалась на судно. Вначале стих жар от солнца, и оно, заслоненное плотными тучами, давало совсем мало света. Вокруг темнело с каждым мгновением. Море ещё буянило, взбаламученное за все всю короткую жизнь шторма, но ветер уже не надрывался, как в первые дни. Продемонстрировав всю свою мощь, он постепенно успокаивался, изменив направление, таким образом создавая на море толчею – смесь старых волн с уже новыми, свежими.
Я стоял у фальшборта, с замершим сердцем пытаясь из доносящихся снизу голосов вычленить тот, который мне был так дорог. Хоть подслушивать и неприлично, но находясь на вахте, как бы всматривался в темнеющий горизонт и потому имел всякое моральное право что-то «случайно» услышать. Не моя же это вина, что капитан, дабы проветрить каюту, пооткрывал иллюминаторы настежь.
Слышно было хорошо, особенно, когда «дед», по рождению и характеру – хохол, начинал гоготать по поводу анекдота им самим же и рассказанного. Но сколько бы я не напрягал слух, ни разу не уловил ни одной женской ноты в какофонии гульбы. Черте что! Это надо же так ржать! Ничего же не слышно, кроме этого «деревянного дедушки».
– Ты что-то ищешь, Сережа? – Вдруг раздался нежный голос из-за моего плеча.
– Фу ты, напугала! – Растерялся я от неожиданности. Хорошо ещё, что мое мигом покрасневшее лицо не было освещено. – Да вот, смотрю, как много ещё красить нужно. Вся надстройка с ржавыми потеками.
– Да? – С сомнением протянула Вера и с хитрой улыбкой добавила. – А я, чуть было не подумала, что ты подслушиваешь. Извини, значит ошиблась.
– Да нет, ничего… – Мямлил, как провинившийся школьник перед преподавателем. – Что я там не слышал? Как стармех бородатые анекдоты травит? Вер, а ты чего ушла-то? Неужели выгнали?
– Издеваешься? Я еле отбилась. Хотели оставить меня вместе с ними коньяк пить. Только я не согласилась, сказала, что сильно голова болит. Просто поздравила капитана и ушла. А ты бы хотел, чтобы я осталась? – Она прищурилась, когда спрашивала, и по её хитрому взгляду я не понял, какой же все-таки ответ от меня требовался.
– Если честно, я бы тебя вообще никуда не отпускал. Ты знаешь, – Сумерки раскрепостили меня, я притянул её к себе, и она не воспротивилась, – я ведь страшно ревную. Просто не знаю, как смогу тебя оставить наедине с другими мужиками. Я ревную даже к их взглядам. – Она попыталась что-то сказать, но меня несло дальше… – Я знаю, все знаю про то, что ты замужем, что я для тебя никто…, ну разве что старинный друг, спасибо, если не бывший. Но все равно! Ничего не могу с собой поделать. Я… я люблю тебя, Вера. Я тебя всегда любил, ещё с самого детства и только сегодня понял – как сильно я тебя люблю.
– Так сильно, что даже не узнал меня, когда встретил. Да?
– Ты знаешь, я ведь не видел тебя много лет, когда мы расставались, нам с Олегом было по пятнадцать. Сейчас мне тридцать восемь. Ты, все-таки, немного повзрослела…
– Говори уж постарела…
– Нет! – С жаром ответил я. – Такое понятие как старость для тебя вообще не существует. Просто, если в тот год я прощался с красивой принцессой…
– …с драными коленками…
– …пусть! Я готов был целовать все твои царапинки, каждую отдельно, если бы только мне тогда позволила! Но дело не в этом! Если я тогда прощался с прекрасной принцессой, то теперь, через двадцать с лишним лет…
– …боже, какая я все-таки старая! – Опять не удержалась она и, увидев мой взгляд, быстро проговорила. – Извини, больше не буду.
– …теперь, передо мной королева! Ты расцвела, стала такой…, такой… – я подыскивал слова, когда она пришла мне «на выручку»
– …коровой!
– Да нет же, что ты меня все перебиваешь? Дай докончить, а то потом, при дневном свете у меня духу не хватит!
– Все, все, молчу, как рыба об лед! Продолжай, пожалуйста!
– Ну вот!
– Что?
– Теперь ты смеёшься над моими признаниями. – Она помотала головой, попытавшись возразить, но я приставил палец к её губам – помолчи! – Тебе, конечно же, довелось таких признаний выслушать немало, я понимаю, но всё равно я рад, что все это сказал сейчас. Вот!
– Сережа? – Она серьезно смотрела на меня, и в тусклом свете от заходящего солнца я любовался её таким милым, по-домашнему добрым лицом, голубыми глазами, сейчас темными как озерные омуты и ждал тех нескольких слов, которые будут мне либо счастливой наградой, либо приговором. Не будучи наивным, конечно же понимал, что ситуация здесь сложилась довольно щекотливая и что, мягко говоря, мне ничего хорошего не светит, но… надежда сложная штука. Она очень живуча… Человек, ею питаемый, даже будет помирать, а его надежда проживет ещё долго и красивой сказкой скрасит его последние минуты. – Сережа, давай пока оставим все как есть. Ладно? Я не хочу сейчас ничего говорить. Ты меня прости, пожалуйста. Только, мне кажется, все, что я сейчас ни скажу, будет нечестно по отношению к Николаю. И так уже достаточно грешна, хотя бы за то, что стою сейчас здесь с тобой. Кстати, здесь ещё кто-нибудь есть, кроме тебя?
Я молча помотал головой, грустно глядя на неё сверху вниз.
– Никого. Я один на мосту. Один как перст. Спасибо, что пришла. – Я разжал объятья, с сожалением отстраняясь от неё, такой желанной и близкой, но принадлежащей другому, тому далекому счастливчику.