Владимир Охримец – Приз (страница 6)

Как? Каким образом? Почему именно сейчас, после стольких лет неведения, неизвестности, судьба свела нас месте? Что должно было следовать за такой встречей? Любил ли её так же, как тогда, когда мы в последний раз прощались перед моим роковым отъездом? Нам было грустно, ведь мы думали, что не увидимся до следующего лета. А я, к тому же еще и ревновал её немного, совсем чуть-чуть к своему лучшему другу – Олежке, который еще на неделю задерживался в Балашове, рядом с ней. Помнил ли о ней все эти двадцать с лишним лет?

Как я мог забыть её, этот взгляд, которым она пресекала наши с Олегом попытки выяснить, кто же из нас ей больше нравится? И вот сейчас, видя перед собой эту красивую, стройную женщину, такую близкую и необъяснимо далекую, бывшую когда-то давным-давно ещё угловатой, похожей больше на мальчишку из-за постоянно сбитых коленок и синяков, я понимал, чувствовал Это.

Откуда-то из груди, из-под сердца, затаенное, забытое, затурканное многими годами, запечатанное силой воли, обстоятельствами времени и событиями, случившимися помимо моего желания, спрятанное от любопытных глаз, от человеческой грязи и от самого себя, такого непостоянного в жизни, выходило чистое и светлое чувство.

Любил ли я её когда-нибудь? Лучше бы меня спросили, любил ли ещё кого-нибудь, кроме неё! Никогда в своей непутевой жизни я не давал себе отчета, почему не женюсь. Конечно, женщины у меня были. И хотя и не был красавцем, но недостатка во внимании со стороны прекрасной половины человечества не испытывал. Тем удивительнее казалось то постоянство, с которым расставался со всеми своими увлечениями. Ни тени сожаления. Я будто искал чего-то. Только теперь осознал то, что сердце понимало всегда.

Вера вышла замуж и уехала. Не имея на неё никаких прав и не надеясь на то, что она когда-нибудь будет со мной, я всю свою жизнь искал её. Такую, как она.

Говорят, согласно Корана, на Земле у каждого человека есть тридцать девять близнецов, по характеру и по внешности похожих друг на друга. Наверное, сам того не осознавая, пытался найти кого-нибудь из её тридцати девяти копий, перебирая как пчела различные цветы, созданные природой, и не нашел, пока, наконец, не встретился с оригиналом.

Вдруг стало страшно. Я осознал отчетливо и ясно, что если опять её потеряю, то жить больше не смогу. Так жить. Весь смысл прежней жизни будет безвозвратно утерян вместе с ней.

Но, как мне это сказать? Как объяснить ей, замужней женщине, несомненно любящей своего мужа, все то, что я чувствовал в тот момент, да и вообще всю свою жизнь. Как передать словами то, что всколыхнулось сейчас внутри меня? Нужно ли ей это? Я очень сильно в том сомневался. Да и стоит ли нарушать едва сформировавшуюся между нами тонкую нить узнавания? Не сломаю ли наладившийся между нами хрупкий контакт своими грубыми признаниями, не спугну ли эту смеющуюся лань, доверчиво допустившую к себе, несомненно далекого ей человека.

– Вера, Вера, Верочка, – как сомнамбула повторял без конца, взяв её за руки и глупейшим образом улыбаясь. Может, мне следовало поцеловать её по-дружески, ведь когда-то мы были друзьями, но я боялся. Боялся увидеть её реакцию и испортить те минуты счастья, неожиданно доставшиеся мне. И тут она сама пришла ко мне на выручку и притянув меня за шею, крепко прижалась ко мне всем телом.

– Сережка! – прошептала она мне на ухо, – Как я рада тебя видеть, ты бы знал. Я ведь искала вас с Олежкой. Долго искала… – Она вдруг подозрительно замолчала, пряча глаза у меня на плече.

– Ты что, Верушка! – Я попытался заглянуть ей в лицо, но она лишь помотала головой.

– Нет, нет, это ничего. Это я от радости. Не обращай внимания!

Мы еще стояли неподвижно некоторое время, переживая нежданную встречу, совершенно игнорируя окружающих, тактично отвернувшихся от такого поворота нашего с Верой общения.

Она тихонько пошмыгивала носом, как маленькая девчонка, а на меня опустилось необъяснимое умиротворение, будто та самая библейская половинка, которую искал всю свою жизнь наконец-то воссоединилась со мной. Теперь я готов был вот так стоять бесконечно долго, стоять и охранять её покой от посторонних, любопытных, готов был сражаться за неё с целым светом, не боясь никого и ничего, но вдруг позади раздался тактичный кашель.

– Простите, пожалуйста, Вера Петровна, Вас капитан к себе приглашает. – Это был старший механик. Как же я забыл! У капитана же сегодня день рождения! Веру несомненно пригласили в числе немногих избранных, и она сейчас пойдет туда, веселиться и украшать собой высокое общество.

– Спасибо, я сейчас. – Тихим голосом произнесла она в ответ и, дождавшись, когда «дед» уйдет, виновато призналась. – Сережка, ты не обижайся, ладно? Я только поздравлю капитана. Неудобно отказываться, он друг наших хороших знакомых, и я ему многим обязана.

– Да, да, конечно. – Я очнулся. У меня разжались и опустились руки. Голова, будто окунулась в ушат с холодной водой, а в горле встал ком. – Ты зря оправдываешься, Вера, мы же с тобой тоже друзья. И я ещё многого о тебе не знаю. Но ты же мне когда-нибудь ещё расскажешь о себе? – Потом с робкой надеждой взглянул на неё. И она улыбнулась.

– Сережка, какой же ты все-таки непроходимый тупица!

– Правда? – Я опешил.

– Ну конечно! Стоило мне согласиться на встречу с другим мужчиной, пусть даже на двадцать лет меня старшим, как ты уже нос повесил!

– Что такое двадцать лет…

– Прекрати, Сережа! Ну хочешь я откажусь от приглашения? Хочешь?

– Не нужно, Верушка, капитан и вправду, ведь ни в чем не виноват, зачем его обижать. Просто я…

– Что?

– Я не знаю, как буду без тебя все это время. Я не знаю, как я был без тебя все это время. – Я снова обнял её за талию, слегка удерживая.

– Не надо, Сережа. Пусти, я пойду. Не прощаюсь! – Она с видимым сожалением освободилась от моих объятий и сделала несколько шагов прочь.

– Вера!

– Да? Что, Сережа? – Она остановилась, будто ждала моего оклика. – Вера, я сегодня стою до двадцати на вахте. Давай после ужина встретимся, поговорим? Если ты не против, конечно?

– Хорошо, Сережа, я приду! – А я даже не уточнил куда именно она собиралась прийти, чтобы встретиться со мной. Но, судно ведь не площадь трех вокзалов в Москве – как-нибудь найдем друг друга…

Когда она ушла, я некоторое время ещё постоял на корме, переживая недавние события, но долго оставаться в одиночестве мне не позволили.

– Серега, так ты чё, её знаешь? – Тут же подкатил боцман с расспросами.

– Знаю Михалыч.

– Откуда? Почему раньше молчал? – В его, немного выпуклых глазах, стоял неуемный интерес к загадке, которую он не мог разгадать, несмотря на «высокое» положение на судне.

– Раньше не знал, что знаю.

– Не понял… Как это? – Но мне сейчас не хотелось бы ни разговаривать, ни видеть кого-либо, кроме Веры. И отделавшись парой незначительных ответов, я отправился готовиться к вахте.

Боцман, по-моему, обиделся, но его душа – простого бесхитростного парня не была способна долго сердиться, для неё это было бы слишком дорогостоящим занятием, и при следующей встрече, я был уверен, он все равно доведет свои пытки до конца.

Путь в мою каюту пролегал по шкафуту, на котором сейчас тяжело сидел на корточках грузный матрос – Вова Клинов и красил маленьким каточком траповую площадку. Несмотря на то, что мы работали в тропиках уже долгое время и жара с влажностью для большинства уже не представляла собой серьезной проблемы, у Владимира Клинова, принадлежавшего к меньшинству, дело обстояло вплоть до наоборот. Каждую секунду, проведенную на свежем воздухе, он воспринимал как личную трагедию и его тяжелые вздохи то и дело оглашали окрестности, так что окружающие всегда знали, как ему сейчас плохо. Майка и комбинезон его практически не просыхали. И хотя я ему не раз советовал меньше пить воды, чтобы она не связывалась в жиры или не выпаривалась в виде пота, не говоря уже про экономию минералки, он только жалко улыбался и безвольно махал рукой. Вот и сейчас, когда тоска и грусть несли меня мимо, он красноречиво вздохнул, и мне пришлось немного пособолезновать.

– Вов, ты побереги себя, не надрывайся уж так на работе. Почаще перекуры делай и все такое, прочее!

На что Вова мне ответил со скорбным смирением на мокром от пота лице:

– Да мне уж недолго осталось…

– Да ты что такое говоришь! Побойся бога! Как так можно себя заживо хоронить! Ты знаешь, что где-то на небесах все, что мы говорим, записывается и затем на нас же влияет. От судьбы, конечно, не уйдешь, но зачем же беду лишний раз накликать? – Вова что-то хотел сказать, испуганно открыв рот и вытаращив глаза, но я не собирался давать ему расслабится. С такими мыслями можно черт знает до чего дойти. – И не вздумай возражать. Я намного постарше тебя и даю мудрый совет – выбрось дурные мысли из головы! Я тебе говорю!

– …Да какие мысли? Ты что?! Я и не собираюсь помирать! – Срывающимся от волнения голосом простонал Вова. – Типун тебе на язык! Ты что?! Меня скоро в буфетчики переведут…

– Да? А… Ну поздравляю, значит. – Я протянул ему руку, но он её даже не заметил и шарахнулся в сторону, с глаз долой. С его лица так и не сошло выражение, встречающееся у изгонятелей духов, только что повстречавших сатану. И теперь только краска в баночке сиротливо оставленная у трапа указывала на его недавнее присутствие. И чего испугался, противный?