Владимир Охримец – Лесная история (страница 2)

– Ну, хорошо, баба Дуся. Возьму его. Спасибо. И… пойду я! Прощайте! Хорошие вы люди!

– И тебе всего хорошего, Микола, выздоравливай! Будешь из лесу-то вертаться, заходи к нам, погостишь ишо.

Уже во дворе, закидывая за спину ружье и рюкзак, Николай позволил себе улыбнуться. Он все-таки успел исподтишка сунуть под скатерть две тысячи. Ему они уже не помогут, а бабушкам, на первое время пригодятся. Авось, какая автолавка приедет.

Глядя в окно ему вслед, баба Дуся, прижимая ко рту платок с ужасом в голосе проговорила сама себе или подруге.

– А, ведь он помирать в лес то пошел! Вот горе-то, горе!

Часы показывали три, а идти до ближайшего зимовья было, не много не мало, но пару десятков километров точно. Несмотря на то, что по сосновым борам он мог передвигаться довольно быстро даже при нынешнем стоянии, до ночи ему нечего было и надеяться туда добраться. Скоро деревня кончилась и после заросших густым бурьяном пустошей, когда-то бывших колхозными полями, он вошел, наконец, в лес.

Воздух был прохладен и свеж. Запах хвойных деревьев настолько опьяняюще подействовал на него, что очередной приступ прошел несколько быстрее и не так болезненно. Он ускорил шаг. Ноги легко вышагивали по пружинящему хвойному ковру, слегка зарываясь в него носками кроссовок. Вокруг стояла первозданная тишина, и лишь небольшой ветерок шуршал в вершинах макушками стройных сосен. На душе поселилась какая-то тихая грусть. Нет, он уже не переживал и ни о чем не жалел. Он давно все для себя решил и знал, что это единственное верное решение. Грусть была о тех, кто остался там, в городе, из которого он так поспешно бежал, о вымирающей деревне, где забытые государством и брошенные на произвол судьбы, люди готовы отдать последнюю ценность первому встречному только потому, что, как им кажется, ему она будет нужнее.

Здесь, в лесу хозяйничала дикая природа. Нет, следы человека, конечно же, были повсюду. Это правда. То и дело ему попадались то самодельные турники, вбитые гвоздями в стволы деревьев, то полусгнившие, полузасыпанные землей, остовы деревенской техники, а уж самодельные свалки первое время приходилось огибать чуть ли не через каждые десять шагов. Но люди всегда были и всегда будут здесь только гостями. Неблагодарными, грубыми и, порой безжалостными гостями. Они могли прийти, нагадить, посрубать, испоганить деревья. Могли даже поджечь живой, еще, лес.

Но потом, спустя время они все равно уходили в свои дома, и природа начинала зализывать раны, продолжая жить по первозданным законам. Турники, вделанные в деревья, уже оплыли корой и оказались почти в его центре. Николай подозревал, что пройдет еще несколько лет и металл внутри ствола совсем раствориться соками и, сослужив хорошую службу в деле обеспечения дерева питанием, отпадет сам собой. То же самое происходило и со всем остальным, за исключением, только, может пластика. Но и его природа слой за слоем покрывала сосновой хвоей, шишками, листвой и зарывая, пряча ужасные шрамы, полученные от человека.

Он заметил, что стало быстро темнеть, и заторопился. Нужно было еще найти какой-нибудь ночлег. Пройдя еще пару стен шагов, уже в зарождавшихся сумерках, он наткнулся на подходящее место. Это была огромная старая сосна, частично вывороченная из земли ураганом. У ее подножья он и решил устроиться. Синтетический полог, купленный у китайцев, он натянул на торчащие вверх корни, предварительно обрубив их так, чтобы они не порвали ткань. Вниз, в естественно образовавшуюся впадину, и без того почти наполовину наполненную, собранными ветром сосновыми хвоей и шишками, Николай накидал дополнительно сухой хвои и листьев из ближайшего лиственного леска. Всю эту постель он накрыл одеялом и кинул сверху спальный мешок. Получилось довольно уютно. Он подумал, даже, что можно было бы задержаться здесь на пару дней. Но потом отмел эту мысль. Нужно было еще добираться до места, а на одних витаминах такой переход ему не одолеть. Надо торопиться. И без того, он опаздывал. Он еще походил какое-то время, посидел на стволе своего дерева, думая о прошлом и, все не решаясь лечь. Боялся повторения обычных ночных приступов и оттягивал этот момент, как мог дольше. Потом одернул себя за глупое слабоволие и забрался в новую берлогу. Только бы дождь не пошел, успел он еще подумать, перед тем как уснуть. Его яма тогда бы быстро наполнилась водой…

Боль не заставила себя ждать. Она проникла в мозг, едва он заснул и начала терзать его, выворачивая наизнанку. От сна не осталось и следа. Покрывшись холодным потом, он скрипел зубами, напрягаясь в моменты сильных приступов и молил только об одном, чтоб скорее потерять сознание. Пытка становилась невыносимой. В период одного из последних в этой цепочке мучительных пыток и, как правило, самого сильного приступа он даже заорал коротко и дико, и эхо отнесло его крик во тьму, застревая в невидимых ветвях молчаливых деревьев.

Затем боль отступила. Приступы подходили еще два раза, делая его все слабее и слабее. Когда кончился последний, утренний, он уже был выжат как лимон и решил отложить выступление в дорогу на пару часов, чтобы успеть набраться сил. Выпростав из мешка руки, он трудом дотянулся до рюкзака и достал мешочек с лекарствами. Проглотив таблетки и порошки, он с жадностью напился холодной воды из фляги и расслабился. Сна уже не было. Наверное, срабатывал какой-то психологический барьер, не позволяя боли завоевать лишние позиции во сне. Он уже давно понял, что приступы становятся продолжительнее и происходят чаще, как и предсказывал доктор. Но так просто сдаваться не собирался.

Глава 2

Восток уже заалел. Очертания деревьев, стрелами уходящих вверх постепенно окрасились в нежно коричневые цвета. Вокруг зашумела утренняя жизнь, просыпаясь после спокойного сна. Полосатый бурундук, любопытствуя, прискакал к его берлоге, осторожно подкрался к краю и долго что-то искал в полумраке, рассматривая его то одним, то другим глазом-бусинкой. Николай улыбнулся неожиданному гостю и сказал

– Привет, сосед!

Гость перепугался и в два прыжка мгновенно забрался на соседнее дерево. Не мешкая, он стал улепетывать вверх по стволу, громким верещанием давая понять, как напуган и недоволен произошедшей встречей.

Из-за соседнего бугра медленно выползло солнце и, осветив убежище, ласково согревало, убаюкивая усталое тело. На некоторое время Николай еще забылся, но потом, разбуженный непонятной тревогой зашевелился, проснулся и начал доставать себя из спальника. Немного побаливала голова, как всегда после бурной ночи, а так, он чувствовал себя достаточно уверенно. Слабость и обычная тошнота им уже не замечалась, привык. Наскоро собравшись, он продолжил путь.

Любопытные бабушки, конечно же, не могли узнать в приезжем горожанина Кольку, что приезжал со своим приятелем иногда охотиться, еще в студенчестве. У приятеля здесь когда-то жили родители, и они почти каждую зиму на каникулах ездили к ним в гости. Уже после приятель перевез родителей в город и сами собой эти поездки прекратились. Но воспоминания о тех нескольких охотничьих сезонах остался в памяти навсегда.

Однажды в погоне за раненой кабаргой они долго мотались по сопкам, да так, что заблудились и уже в глубоких сумерках набрели на старое заброшенное зимовье. Тогда оно было еще в приличном состоянии. Лиственные бревна, казалось, от времени лишь крепчали. Крыша, правда, немного протекала, но жить было можно. Там была даже печка, искусно слепленная из дикого камня. Именно туда, в далекую таежную глушь решил отправиться Николай, когда обо всем узнал. И до этого места, по его расчетам ему нужно было добираться дня четыре-пять, в зависимости от состояния. Он, полагал, что даже больше. Нормальную пищу он не принимал уже почти неделю и поэтому слабел на глазах.

Он хорошо помнил приметы, по которым нужно было добираться до места. Идти просто прямо в лесу нельзя, обязательно начнешь кружить и заблудишься. Поэтому он старался передвигаться, руководствуясь очертаниями местности, либо ориентируясь по старым, заплывшим запилам на стволах сосен и кедров. Где-то к полудню, на часы он старался не смотреть, он подошел, наконец, к подножью первого перевала. Решил отдохнуть перед подъемом. Перевал был крутой и даже в те, далекие годы, им с приятелем преодолевать его было трудно. Что уж говорить о нынешнем положении.

Нужно было что-нибудь съесть. Голод не ощущался так сильно, как в первые дни, но давала знать слабость, и он принял две дополнительные стимулирующие таблетки, что дома достал через военных. Минут через двадцать таблетки подействовали, и он заторопился. На перевал ему нужно было не меньше трех-четырех часов, затем несколько километров по хребту. Там можно будет отдохнуть, и к вечеру он планировал подойти к промежуточному зимовью, где можно будет спокойно переночевать. Первые метры он еще разгонял себя, но потом заработал в полную силу и набрал приличную скорость.

Грунт был песчаный, сухой, сплошь усыпанный павшей хвоей и ветками. Начали попадаться кедовые шишки, как свежие, так и прошлогодние, полусгнившие. Падая с деревьев, они катились вниз по склону, пока не находили какое-либо убежище, ямку или преграду, где и скапливались в больших количествах. Первое время он пытался еще щелкать орехи, набрав с собой запас, но это сильно сбывало дыхание, и все собранные шишки он выбросил. Уже к середине горы он понял, до вершины с лету ему не добраться. Сердце бешено колотилось внутри, в голове толчками стучала кровь, но самое главное, ноги отказывались нести его вверх по склону. Он рухнул там, где стоял, прямо на мягкий склон, долго и жадно вдыхая прохладный воздух. Энцефалитку, так же, как и легкий свитер, он снял еще раньше, на ходу и повязал их вокруг пояса. Теперь по его голым рукам забегали муравьи, обследуя такую огромную гусеницу, что принесла им судьба и размышляя, наверное, на сколько времени хватит его, чтобы кормить все население их муравейника. Прошло с полчаса, когда он решил двигаться дальше. Планы нужно было выполнять, несмотря ни на что, иначе… Что будет, если он не успеет, даже думать было страшно.