Владимир Нестеренко – Полководец князь Воротынский (страница 12)

Гадали, что государь скрылся от предательства князя Курбского, который сначала бежал к Сигизмунду из Дерпта, где был воеводой. Избрал он такой путь бесчестия от надвигающейся опалы, как утверждают, за дружбу с Адашевым и некоторые неудачи в войне с Ливонией. До этого же Андрей Курский овеял себя славой воеводы в Казанском походе, победами в Ливонской войне, друг детства царя и первый советчик. Но после смерти Адашева государь уж больше не любил князя Андрея и искал повод для опалы. Князь бежал. После двухгодичного милостивого отношения к нему короля, польский государь передал Курбскому богатое поместье Ковельское. Побег вылился в подлое предательство. Изменник стал давать советы Сигизмунду, как воевать Россию, не жалеть казны на подарки крымскому хану и одновременно с двух сторон выступить против Иоанна. И это свершилось: Сигизмунд отдал под начало Курбского 70 тысяч войска и велел идти к Полоцку. Одновременно Девлет-Гирей с 60 тысячами всадников напал на Рязанскую землю.

Измена Курбского была на устах москвичей, она потрясла народ, подняв тревогу в Москве. Иоанн, видя в каждом вельможе союзников Курбского, требовал разоблачений, доносов на отступников. Они посыпались, но царю казалось недостаточно. Мнилось ему, что скоро его самого схватят и сорвут с головы корону.

От безвластия в Москве сделалось жутко. Пресеклись не только дела в приказах, но и пресеклась торговля.

Царь молчал месяц. Третьего января митрополиту Афанасию была доставлена от царя грамота. В ней он «описал все мятежи, неустройства, беззакония боярского правления во время его малолетства; доказал, что и вельможи и приказные люди расхищали тогда казну, земли, поместья государевы… что они не перестают злодействовать: воеводы не хотят быть защитниками христиан, удаляются от службы… а если государь объявляет гнев недостойным боярам и чиновникам, то митрополит и духовенство вступаются за виновных, грубят, стужают[15] ему». Потому он оставил государство. Иоанн слал грамоту гостям, купцам и мещанам, в которых он уверял москвитян в своей милости, заступничестве. Дьяки Путило Михайлов и Андрей Васильев читали последнюю грамоту всегласно при собрании народа.

Всюду сделалось смущение. Народ с духовенством, боярами, мещанами били челом государю, просили его вернуться на царство, защищать от иноземного вторжения. Государь сказал, что вернется на царство лишь при условии, если ему не будет возбраняться истреблять врагов внутренних по своей воле и разумению, опалять изменников без всякого суждения и заступничества со стороны духовенства, подвергать сих казням и смерти мучительной. Иоанн выпросил большую казну у земства, объявил многие уезды и города своей собственностью, учредил тысячу телохранителей из князей, дворян, детей боярских, давал им поместья, сгоняя с мест прежних владельцев.

Второго февраля государь вернулся в Москву. Вид его поразил бояр и князей, духовенство: в глазах его плескался свирепый гнев, а сам взор угас, черты лица исказились, неизъяснимая ярость кипела в душе и терзала тревогой сердца собравшихся. Что же будет далее, задавался каждый вопросом? И через два дня столица узрела исполнение вытребованных царских условий. Как клубок, брошенный в пыль, вбирает ее в себя, так царский гнев, перемешанный с болезненной подозрительностью, собирал на лобном месте мнимых изменников государственных. Полилась кровь тех, кто якобы с предателем Курбским умышлявших на жизнь Иоанна и на детей его. Первым пал воевода князь Александр Горбатый-Шуйский, герой казанский, разбивший рать князя Япанчи, потомок Святого Владимира и Всеволода Великого. Вместе с ним испил сию чашу его семнадцатилетний сын чистый душой и помыслами. За ним был посажен на кол князь Дмитрий Шевырев, казнены шурин Горбатого Петр Ховрин, окольничий Головин, князь Сухой-Кашин, князь Петр Горенский. Вопреки заверениям не избивать простой народ, почти все дворовые люди казненных были также убиты или разогнаны, родственники сосланы, а имения розданы новому клану – опричникам. Ближайший родственник покойной добродетельной царицы Анастасии боярин и воевода Иван Петрович Яковлев тоже опалился, но был прощен. С него взята клятвенная грамота с подписями многих святителей о том, что он до конца своих дней не сбежит ни в Литву, ни к Сигизмунду, ни к хану или императору, ни даже к князю Владимиру Старицкому.

Усладив свою душу кровью мнимых изменников, царь взялся за устройство своей новой дружины. Скоро число телохранителей выросло до шести тысяч с неограниченными правами и неприкосновенностью личности и названы царем опричною.

5

Четвертую весну встретил князь Воротынский в пустынном Белозерье. Она вовсю напирала и в этом таежном малолюдном северном крае. Свежие ветры все чаще тянули с юга, съедая зимние сугробы. Завертелись крылья ветряной мельницы, мукомолы принялись рушить оставленные с осени про запас хлеба. Запахло выпеченными караваями. Со скотных дворов тронулись подводы с навозом. Раскисала едва ли не по колено хлябкая московская дорога.

Воротынский за длинные четыре зимы так и не привык к пустой жизни, надоело бражничать и бездельничать. Он плохо спал, вставал до свету, ополаскивал опухшее лицо студеной водой, набрасывал на плечи теплый дубленый полушубок и шел на улицу, предавался нелегким думам. Семья его и вся прислуга теперь жила в добротном доме на десяток комнат с поварной. Двор срубили в прошлом году по велению государя, обнесли частоколом, подчеркивая острожную обособленность.

В новом доме светлица. В ней чисто, солнечно. Радуга полыхает через слюдяные окна. Стены ровные, вымазанные глиной на извести и побелены. В углах сухие травы в пучках. Их часто меняют, и от только что занесенных и подвешенных плывет аромат. Печь тоже белая, мазана, от нее постоянно стелется тепло. Лавки в светлице крашены в желтое. Часть их, что у окон, под холстами. Князь часто сиживал тут, глядел поверх частокола на кривую домами улицу. Она убегала к центру захудалого города.

В тишине утрами, когда спят домочадцы, много дум спущено князем в немоту. Не раз заходилось сердце в тоске по воле, по своей отобранной вотчине, по делам государственным, по войску, без которого не видел своей дальнейшей жизни. Без него он засохнет стручком гороховым, рано надломленным.

Кому скажешь о кручине своей, кто поймет? Игумен? Обещался замолвить слово перед митрополитом. Князь терпеливо ждет, а годы уходят. Сколько еще отпустит Всевышний? Куда дорога отсюда, в постриг, как брату Александру, а дальше в скорую могилу? Пресечется род Воротынских. Князь Иван больно молод, другого сына для укрепления рода Бог не дает. Мальцу нужна крепкая отцовская опора. Пропадет без нее, и кладь с золотыми монетами, родовая, что закопана в Одоеве во дворце, не поможет, несмышленышу. Довериться особо, кроме Никиты, некому. Жена робка. Ей самой рука-надежа требуется. Без вотчины и постоянного дохода проживут деньги, разорятся.

Думы не покидали князя все эти годы, особенно тревожить стали после новоселья в отстроенном дворе, которое вызвало разные толки. Теперь усилились, набегали каждое утро. Взирал на добротную постройку с мыслями о том, что государь помнит о нем, бывшем своем слуге, победителе казанском. Помнит. Но с каким умыслом срублен двор? То ли о благополучии князя и семьи печется царь, тогда не лучше ли вернуть на службу, то ли для заточения на многие годы? Тогда к чему такая забота среди дел многочисленных государственных?

Неразрешенные вопросы остались, как больной зуб. Князь и в прошлом году ждал милости, но не дождался. Сколько же еще впустую лить годы? Он сделался неусидчивым и ворчливым.

«Весна очищает не только нашу землю, но и души, – бормотал себе под нос набегающие мысли. – Она во многом подвигает людей на новые дела. Как многолетнее растение оживает в тепле и влаге, дает новые стебли, листву и цветы, а затем семена, так и в человеке движение весны рождает стремление свершать праведные шаги. С очищенной душой от грехов прошлых легче созидать».

Это князь Воротынский знал по себе и вопрошал: «А его, государя, подвигнет ли? Не уж-то очерствел совсем, не видит во мне никакой нужды?» Но, глядя, как сходят снега, как идет обновление, все же надеялся на здравый смысл и царскую милость, ждал перемену в своей судьбе, хотя доносили о готовящейся смене приставов еще на год.

Однажды после завтрака князь вышел на крыльцо, с теми же думами и яростью на свою никчемную монастырскую жизнь. Яркое апрельское солнце заливало просторы. Черный шар галок прошумел над стенами, укатился на берег сонного озера; воробьи да синицы веселее зашебуршились, подновляя под застрехами свои гнезда. Тяжелые думы князя оборвал усердный голос пристава Ивашки Лодыгина.

– От государя нарочный прибыл. Велено, князь, собираться в Москву.

– Где нарочный, не потеха ли надо мной?

– В людской чаем балуется, гнал лошадей безостановочно, уморился. Приказано не мешкая выехать в крытом возке вместе со мной.

– А семья? – багровея лицом, спросил князь.

– Про нее нарочный помалкивает. Велено одному сбираться. А вот и нарочный с грамотой.

Весть эта сделала переполох в семье князя. Пришел игумен, обнес князя крестом и сказал:

– Весть эта к добру, сыне. Молитвы наши дошли до Господа, и Его благодать снизошла на твою голову.