Владимир Нестеренко – Полководец князь Воротынский (страница 11)

Свадьбу справили богатую. Приглашен был государь, приезжали братья князья Владимир и Александр с женами, Захарьины родственники, братья Палецкие, Татевы и многие другие бояре и князья. Есть что вспомнить, порадоваться счастьем, пролившимся в ту зиму на головы молодых обилием своим, словно древний божественный Лель каждодневно выплескивал на них амурное зелье. Вспоминается, как звенели бубенцы и пели полозья саней, когда по морозцу кони несли молодых в церковь, как разливался по Одоеву праздничный благовест и венчальная песнь, а обручальные кольца охватывали приятным холодком пальцы…

В иные вечера князь вспоминал былые походы на татар казанских, сшибки на засечных линиях с крымцами, которые, по мнению Михаила Ивановича, очень воинственны и храбры, а под покровительством османов дюже опасны.

– За спиной у крымцев могущественная Оттоманская Порта. Она восславила себя покорительницей мира, – рассуждал не без основания князь, обладая стратегическим мышлением, – и еще не раз придется схватиться на южных украйнах русскому воинству с коварным врагом.

Князь, ни на кого не сетуя, говорил игумену о своих замыслах в укреплении засечной линии по Оке от Белева на Тулу до Рязани, о том, что сторожи надо относить далеко на юг за засечную линию. По мере сил создавать новые засеки на путях крымской неудержимой в походе конницы, и что он воевода и верный царев слуга, нужен отчизне там, где горячо от татарских сабель и стрел, а не здесь томиться в безделье и бражничестве. Архимандрит соглашался с князем и шептал ему, мол, как представится случай, замолвит слово перед митрополитом, будет просить, чтобы тот убедил государя снять опалу с боевого воеводы. Не дело князю здесь отсиживаться. Он должен вести борьбу с лютой ордой. Она ежегодно грабит и пустошит посады и города, уводит в полон сынов и дочерей русских. Михаил Иванович благодарил архимандрита, молился о царском прощении. В тягучее безделье занимал себя чтением церковных книг, княгиня воспитанием детей, да и сам князь все больше уделял время подрастающему княжичу Ивану, которого скоро приспеет учить грамоте, а там и ратному делу.

В последнюю зиму надзор за семьей князя несколько послабел, приставы разрешали совершать прогулки в окрестные леса, и князю полюбились лыжные вылазки с подрастающим сыном и боярином Никитой, исполнявшего множество обязанностей при дворе. Нередко в погожие безветренные дни ходили до сумерек. Широкие подбитые камусом лыжи на ногах у взрослых хорошо скользили по таежке. Следом в возке катили по убродным снегам княжича, укутанного в овчину. В вековых темных ельниках было сказочно красиво. Старые ели, усыпанные золотистыми шишками, кормили зимующих здесь рябчиков и синиц, красногрудых снегирей и клестов. То и дело попадались беспокойные трескучие сороки и лунки осторожных тетеревов. Княжичу Ивану чудилось, что вот-вот вместе с птицами он увидит седого от мороза лешего из сказок, рассказанных матушкой в длинные вечера перед сном, а то и лесовика, стерегущего долы. Отец показывал мальчику следы заячьи и лисьи, косули или сохатого и обещал взять на охоту, когда княжич подрастет на годок-другой, если пристав не будет возражать. Княжич был рад, и сердце его трепетало в истоме ожидания.

Веселей и просторнее казались сосновые боры, особенно, где не встречался густой подрост. Тут Никита где-нибудь рядом со свежей валежиной, утоптав глубокую белизну, разбивал стан, собирал сучья, ветки и разводил костер, набивал медный чайник снегом, подвешивал его на тагане над костром. Княжич, выскочив из полушубка, в валенках-катанках, в шитом из верблюжьей ткани армяке подбрасывал валежник, кормя жадный огонь. Никита продолжал хлопотать: доставал из заплечного мешка краюху хлеба, закутанного в холщевую тряпицу и овчину, чтоб не промерз, свиное соленое в ладонь толщиной сало, колбасу, которую разрезал на пластики и, нанизав на крепкий березовый хлыст, поджаривал на огне.

– Вот так мы много раз с батюшкой-князем и на охотах, и в военных походах себя потчевали, – говорил Никита княжичу.

– В Одоеве нашем больше под дубом садились чай пить. Там он – царь-дерево, – вспоминал князь, – иной до самого неба кроной достает. Мужики мерили из любопытства – о двадцати сажень высота. Желудей усыпано. Тут-то кабан и кормится. Брали его, секача, лихо, но и опасен, свиреп зверь. Сплоховать нельзя – порвет клыками. Бывали всякие случаи. Любил и я выйти с рогатиной и кинжалом.

Княжич тянул руки к огню, слушал старших с почтением. Никита добавлял в чайник снегу, снова его на огонь и, когда вскипела вода, бросил горсть плодов шиповника, несколько щепотей мятого смородинного листа, душицы; на чистый холст ломал краюху, резал мелко сало с прожилками мяса, шелушил репчатый лук, подавал поджаристую запашистую говяжью колбасу с глазками свиного сала и чеснока. Усаживались на колодину спинами к догорающему костру, чтоб не зябнуть. Никита разливал по кружкам напревший чай, и обед начинался. Промявшийся на снежной прогулке княжич ел с огромным аппетитом, выслушивая похвалу отца.

– У нас говорят: работай до поту, так поешь в охоту, – балагурил Никита, – а ныне у Ванюши волос под шапкой взмок, из-под шиворота парок струится. Так-то!

Летом в спокойном малолюдном месте и того лучше. На душе у княгини покой и благодать. Муж любимый рядом, дети с ним веселы и счастливы. И ей женское счастье сполна перепало. Не в походах князь, не на царской службе, с нею, голубкой ясноокой и ласковой. Каждый день видит его, каждую ноченьку с ней в опочивальне, а не под стрелами да саблями татарскими, не в борьбе за жизнь, а с любовью у нее под боком. И понесла было она, но до родов не дошло. Не дал Бог дитя. И все же никакой ей Москвы не надобно с ее страхами и казнями, с визитами бояр и князей, судами и пересудами дел государевых, предававших забвению старые обычаи, видя в них измену и подрыв могущества Русского государства.

Одно не устраивает, кручинится князь от безделья, томится сердце без дел государевых. Говорит: лучше воду пить в радости, чем мед в кручине. Рюриковичи они, потомки великого князя Киевского Владимира. И прадед, и дед его, и отец князья черниговские стояли на страже границ юго-западных и добровольно пошли на службу великим князьям Московским, служили верой и правдой. Кому же, как не ему, воеводе опытному, стоять на страже земли русской, быть государственным человеком. Много раз сетовал на то, что уходят годы в пустоту вечную, грех видел в том, что не защищал рубежи южные, а бездельничал.

– Но ведь не по своей воле мы здесь, батюшка мой, по царской, а значит, по Божьей, – ломала руки княгиня перед мужем.

– Вот и молюсь, чтобы государь снял опалу.

Родовитый и богатый князь с семьей был вынужден довольствоваться скудной казной. Ежегодно казначей Фунтиков выдавал царское жалованье на всю семью без малого сто рублей, из них на содержание прислуги из двенадцати человек приходилось 48 рублей. Однако ж часто набиралась чувствительная недоимка по доставке князю одежды, снеди, воска и другого продукта. Заботясь о семье, о приличном питании, об одежде и кухонной утвари, он был вынужден унизительно бить челом государю и письменно доносить, что ему не дослали «двух осетров, двух севрюг свежих, полпуда ягод винных, полпуда изюму, трех ведер слив». Досылали. Ждали царской милости. В следующем году князь снова пишет царю и просит выслать одежду и обувь. Княжна де выросла из того платья, что высылалось раньше, а иное придралось.

В другой раз князь писал, что ему не довезли: ведро романеи, ведро рейнского вина, ведро бастру, двести лимонов, десяти гривенок перцу, гривенки шафрану, двух гривенок гвоздики, пуда воску, пяти лососей свежих. «Князь Михайло, государь, бьет челом о платье белом. Сам я ободрался, и княгиня, и княжна, и сын князь Иван». Приставы, отправленные при Воротынских, подтверждали сию недостачу, и князю все досылалось.

С запозданием доходили вести в монастырь. Сначала порадовала одна из них Михаила Ивановича о снятой опале с брата Александра, но вскоре огорчила. Князь Иван Бельский и еще шестеро бояр били челом государю и просили миловать Александра. Царь согласился. Но пожелал, чтобы еще полусотня вельмож поручилась за опального, дабы он не сбежал в Литву, а коль сбежит – платить за него. С князя взял грамоту, в коей он обещается служить царю до последних дней своих и не мыслить об измене и отъезде в иные чужестранные земли. Оскорбленный сим освобождением князь Александр оставил государеву службу, постригся в монахи, а через полгода занемог от кручины, завещал брату родные вотчины, приказал долго жить и почил с любовью к русской земле.

Князь Михаил оплакал брата, отслужил за упокой души молебен, а в сердце осталась кровавая борозда не только от смерти князя Александра воеводы царского, а больше от того, как снимает опалы со своих слуг царь-самодержец. «Ужель и мне придет милость государева через поруки боярские, честь княжескую марающие, оскорбительные? Но покорности жаждет Иоанн, а не осуждения делам его. Умереть проще, чем жить и бороться с врагами отчизны нашей», – думал нескончаемую думу опальный князь, молил Господа об окончании опалы.

Белозерье недаром звалось северной пустыней. Малолюден край даже в летнее время. Зимою тем более. Ничто, казалось, не могло потрясти сонное царство. Сыскалось такое, что захватило дух. Весть эту в монастырь принесли нарочные от митрополита. Царь в начале зимы покинул Москву и едет неизвестно куда со своим двором и семьей. Целый полк вооруженных всадников сопровождал его. Сначала царь остановился на две недели в селе Коломенском, потом двинулся в село Тайнинское. Побывал в Троицком монастыре, а к Рождеству приехал в Александровскую слободу. Духовенство, бояре вместе с народом тревожились о таком таинственном путешествии царя, изумлялись, не зная, к чему сия мера приведет и что им делать. Ждали.