Владимир Нестеренко – Полководец князь Воротынский (страница 14)

В хлопотах полкоустроительства в обороне юга, в поездках на свою вотчину, отчасти захиревшую без прежнего хозяина, особенно Новосиль, ушло несколько месяцев, и князь никак не мог выкроить свободных дней, чтобы заняться своей духовной. В начале июня он был призван царем для переговоров с послами Сигизмунда-Августа. Его посланцы повели речь о перемирии в Ливонской войне. В честь послов государь дал богатый в русских традициях пир. Рядом с царем сидели его опричные сподвижники в парчовых кафтанах с самоцветными перстнями на пальцах, в шапках, брызгающих огнем алмазов. На шелковых перевязях, расшитых травами с крапинами жемчуга, висели кривые сабли, усыпанные камнями. За какие заслуги перед государем и народом успели обрести такие наряды, на которые можно накормить и одеть весь нищий люд Москвы?

Дальше сидели первостепенные бояре Иван Бельский, Иван Мстиславский, Михаил Воротынский и другие родовитые степенные князья и бояре, коих знатность и богатство не вызывало сомнений и кривотолков. От литовской стороны, не уступая роскошью в одежде, дорогом оружии присутствовали послы Ходкевич, Тишкевич, писарь Гарабурда. На пиру произносились обоюдные здравицы в честь правителей. Меда крепкие лились рекой, столы ломились от снеди. Пили из огромных серебряных кубков, моча усы и бороды, ели много и жирно. Скалили в довольстве зубастые рты. Сам государь пил умеренно, а ел много.

Гремела музыка. На круг выходили плясуны, забавляя подвыпивших послов, выдергивая их из-за стола для разминки. Плясали и сами хозяева, больше опричники. Иные валились с ног. Их оттаскивали куда-нибудь в угол, окатывали для потехи водой. Одуревшие, с глазами на выкате, те шли назад на свои места под смех хмельного застолья.

На пьяные выходки опричников родовитые Рюриковичи и Гедиминовичи в ответ только покряхтывали, пряча гнев в глазах под кустистыми бровями, в сердцах осушали кубки. Утыкались носами в блюдо с закусками, шумно ели. Бодрый и веселый государь, восседая выше всех, замечал и запоминал все.

Как водится, бражное застолье вопросов не решает, переговоры были отнесены на середину июня. Они начались в Столовой избе. В присутствии государя и литовских послов бояре решали, принять ли предлагаемый мир с польско-литовским королем или нет? На правах первых лиц сидела все та же боярская троица. Государь не хотел терять наметившийся успех в войне с вечным западным противником, что расселся на исконных русских землях бывшей Киевской Руси. И переговоры зашли в тупик.

Иоанну требовалась поддержка Земского собора для нового натиска на соседей, познавших силу его пушек и полков. С 28 по 2 июля того же года в столице прошел Земский собор. На нем присутствовало более четверти тысячи бояр и дворян. Собор в угоду царю решил продолжать Ливонскую войну. Из семнадцати родовитых бояр, подписавших приговор, князь Воротынский упомянут девятым. Доподлинно неведомо, оставил ли на документе свой автограф Михаил Иванович, но известно его мнение о Ливонской войне еще со времен правительства Алексея Адашева. Воротынский очень сдержанно относился к ней, как дальновидный стратег полагал, что война на два фронта, с реальной угрозой Крыма и Оттоманской Порты, будет непосильной ношей для возрожденного государства. Опытный и искусный воевода склонен прежде обезопасить южные рубежи, навсегда покончить с набегами крымских и ногайских орд и лишь тогда грозить западным соседям.

Дебаты с послами в Москве, близость князей-соратников позволяли Михаилу Ивановичу заняться устройством личных дел. Да и грешно было не воспользоваться случаем. Предстояло выполнить свой долг перед семьей, написать завещание, подвести итог своей жизни. Обычно он брался за все основательно, как пахарь собирается почать свою ниву, кормиться с нее весь год, разложив свои богатства по сусекам. А сусеки у князя – его семья. И так ему надобно разместить свои земли, города, села и деревни, леса и реки, чтобы корни его, прежде всего – сын князь Иван и тот, кто родится после его смерти, стояли на ногах крепко и продолжили род. Предстояло избрать для себя душеприказчиков, родовитых и авторитетных людей. Воротынский позвал к столу князя Ивана Федоровича Мстиславского – второго человека в Боярской думе, в коей сам был третьим, да боярина Никиту Романовича Юрьева. Торжественность обстановки подчеркивало присутствие знатных свидетелей – это князья-братья Андрей и Борис Палецкие, боярин Иван Петрович Новосильцев, да духовный отец введенский поп Тит с Псковской улицы.

Июль уж накатывал жаром с проливными дождями, уж земля дарила обильные плоды крестьянского труда на княжеский стол редис да репу, огурец да лук, клубнику да маслята, суля тучный урожай с нив. Початы и первые борти медовые, прямо с сотами золотистыми. Все, казалось, подчеркивало налаженную жизнь с малыми радостями и благодатным настроем на будущее. В светлой летней гостиной Михаил Иванович отвесил поклон приглашенным, собрался с мыслями и стал диктовать духовную своему человеку Яковцу Котелкину.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я, раб божий многогрешный князь Михаил Иванович Воротынский, пишу сию духовную своим целым умом и разумом…»

На свои долги и заемщиков у князя была составлена память. И по ней в первую очередь, если сам не успеет, завешал сыну Ивану эти долги выплатить, а также взять деньги у того, кто ему задолжал. Заострял внимание он на том, что если кто-то из его кредиторов окажется умершим, то тогда все вернуть его родственникам, но если же в течение трех лет платить будет некому, то долг этот раздать нищим.

Князь прервал диктовку, задумался о составленной памяти. Все ли в ней вписано, не пострадает ли честь его от забытого ненароком. Жизнь прожита бурная, все в ней было и радости, и печали. Сам во многом помогал людям, и ему одалживали казну, не всегда удавалось в книгу долги вписать, больше на слове честном держится, на слове твердом и порушить его никто не смел. Будто все помянул, ну а коли нет, то быть по сему:

«А если случится, что я у кого что взял, а в памяти написать забыл, и при этом кто что за мною свое скажет, то тогда сыну моему им заплатить.

Часть нашей вотчинки прародителей, которую государь пожаловал мне после опалы и была у меня – город Одоев, на Черни острог в Одоевском же уезде да город Новосиль – все эти города с посадами и со всеми уездами, с селами и с деревнями, со всеми землями, лесами и с всякими доходами я передаю сыну моему Ивану».

Щедро наделял в случае своей смерти Михаил Иванович жену Степаниду. Он отписывал ей села с деревеньками, дворы и все то, что к ним относится. Однако главным лицом в семье после него самого оставался наследник князь Иван. Потому ему держать в руках нажитое прародителями и следует запись: «После ее (матери) смерти те села, деревни и дворы на посаде должны перейти к сыну моему Ивану».

Ни словом, ни намеком не упрекает князь в своей духовной государя за опалу, но взывает к его милости. Из монолога ясно, что их изначальная вотчина город Перемышль с уездом да треть Воротынского уезда были за тремя братьями. Третью часть старший брат Владимир отписал своей жене княгине Марье, но в случае ее смерти, поскольку она бездетная, все переходит ему да князю Александру. Но и князь Александр тоже умер. Теперь эти города и земли должны перейти в собственность князя Михаила. «По греху по нашему государь на нас опалу положил, город Перемышль да треть Воротынскую у нас забрал. Но, может, государь милость покажет и все отдаст обратно. Если отдаст, то тогда я завещаю город Перемышль да треть Воротынска со всем уездом сыну моему Ивану. С той вотчины сыну моему душу мою поминать и матери своей приданое заплатить четыреста рублей, что я за нее взял да истратил. Матери же своей дать надел в четыреста рублей, а сестре своей Аграфене дать в приданое шестьсот рублей».

Потеряв своих братьев, Михаил Иванович словно осиротел. Теперь его род держится на нем самом и его сыне Иване. Братья Владимир и Александр не оставили сыновей наследников. У Александра лишь одна-единственная дочь Анастасия. Михаил Иванович постоянно думает о продолжении рода. Случись непоправимая беда с ним самим, а тем паче с княжичем, род грозил пресечься. Сам князь был в доброй силе, еще способен на деторождение, но вот жена его скудна. В иных семьях что ни год – так новый младенец. Не всех удается вырастить, многих прибирает Бог в разные лета, больше в младенчестве, но у тех надежда есть на появление крепыша. Признаться и у него есть надежда, жена молода. Кабы он меньше в разъездах бывал, а больше дома… Однако и того не мало. Семья почти все зимние месяцы бывала при нем. Опять же белозерское сидение не дало нового дитя. Что тому причина? Неволя или женские качества? Потому вся забота о сыне Иване, за ним личный догляд в воспитании. С малых лет закалка, походы, упражнения с холодным оружием, военные игры. Ему все богатство, уплата по долгам, управление вотчиной, воспитание того, кто вдруг да родится после живота князя. Что ж не предусмотреть возможное.

«Если после моей смерти жена Степанида останется беременной и родит сына, то все, что завещано сыну Ивану, разделить пополам, если же родится дочь, то князь Иван обязан вскормить ее, выдать замуж и дать в приданное шестьсот рублей».