Владимир Нестеренко – Енисейский губернатор (страница 8)
Ах, как точно отражают стихи самую суть родившихся отношений парня и девушки! Случайно ли Анной Васильевной избрано это творение для показа своих способностей или намеренно? Об этом Александр подумал позже, идя к себе на квартиру, ставшую ему немилой, словно тюремная камера. Но сейчас он, замерев и поражаясь, продолжал слушать голос любимой и звуки музыки.
Последние две строки удовлетворенная собой и маменькой Екатерина повторила дважды, а ему хотелось слушать до бесконечности! Но звуки смолкли, и возбужденный до экстаза Александр взорвался громкими аплодисментами и возгласом:
– Чудо, какое чудо вы мне подарили, Анна Васильевна, Екатерина Федосеевна! Чьи же это стихи и музыка?
– Автор стихов нам неизвестен, а музыка маменьки, – запинаясь на каждом слове от похвалы и, что говорить, от совершенного триумфа, заливаясь краской смущения, сказала Катерина.
– Вот как! Да вы искусный композитор, Анна Васильевна! А голос Екатерины Федосеевны – божественный! Его слушать и не наслушаешься!
– Право, Александр Петрович, вы нас излишне захвалили, – ответила генеральша, но видно было, что ей приятна столь высокая оценка молодого офицера, ценителя словесности, но, без сомнения, и музыки.
– Нисколько! Где же вы показывали своё творчество?
– Это дебют, ваше благородие, – отвечала Анна Васильевна, – однако пора накрывать стол. Феодосий Михайлович будет с минуты на минуту. Прошу с нами откушать.
Поручик согласился, а генеральша приказала накрывать стол к ужину и удалилась в столовую. Екатерина Федосеевна, сделав реверанс офицеру, тоже порхнула в свою комнату, оставив Степанова в одиночестве ожидать появления генерала и приглашения к ужину.
В уроках, а их без натяжки назовём свиданиями, пролетели зимние месяцы. На дворы пришла весна-кудесница, обостряя чувства, и молодые люди почувствовали, что жить друг без друга больше не могут. Повышение по службе и присвоение звания штабс-капитана подвигли Александра Петровича на смелый, единственно верный шаг: просить руки Екатерины Федосеевны.
На следующий вечер после присвоения звания Степанов дал пирушку в офицерском клубе и затем был приглашен на традиционный ужин к генералу. Общество собралось сугубо военное – из штабных старших офицеров с супругами и командиров подразделений, в числе которых Степанов по приказу шефа назначен на роту. Как водится, прозвучали здравицы за императора Павла, за хозяина и хозяйку, а затем за виновника торжества. Что и говорить, самый молодой в истории полка штабс-капитан плыл на волнах славы и внимания, зависти и скрытого отчуждения сослуживцев. Последним обстоятельствам молодой везунчик не то чтобы не придавал значения, а просто не мог разглядеть этого, с легким сердцем принимал поздравления и томные взгляды дам и, конечно же, Екатерины Федосеевны. Замечал он одобрительные жесты и самой генеральши, пожиравшей его глазами. После обильного ужина и шампанского желающие уселись за карты. Поскольку танцы не были предусмотрены, дамы составили свой кружок, что проходило не впервые, и предались обсуждению всяких событий и новостей, не обходили своим вниманием обаятельного вновь испеченного штабс-капитана.
– Я заметила, – с лукавством на устах говорила одна из дам Анне Васильевне, – как молодой человек оказывал знаки внимания вашей дочери и она принимала их с волнением.
– Какая бы состоялась счастливая пара, – подхватила тему вторая, – жаль, что мой Павлуша поздно родился и обучается в кадетском корпусе в столице.
– Кто же родители его благородия? Они дали ему блестящее образование? – Вопрос был задан как бы отвлеченно, но все ждали ответа генеральши.
– Отец господина Степанова – потомственный дворянин допетровских времен, скончался в своём имении, когда мальчику исполнилось лишь девять лет. Его мать взяла бразды правления имением в свои руки и преуспела в хозяйствовании, прикупила две деревни, – с достоинством отвечала генеральша, – но сии подробности никоим образом не могут относиться к нам.
– Удивительно, как можно управлять мужиками!
– Надо иметь твердый характер и недюжинные способности и знания.
– Несомненно, судя по её сыну, она обладает таким даром, – горделиво резюмировала Анна Васильевна, словно имела с неизвестной госпожой родственные отношения.
В это же самое время счастливый и восторженный Александр, отойдя к окну от честной компании с Екатериной Федосеевой, не смея прикоснуться к её руке на виду у множества глаз, говорил:
– Катенька, милая моя, мы уж с тобой объяснились. Я решительно намерен просить твоей руки у родителей. Я кинусь к ним в ноги!
– Саша, милый, я так трепещу от твоей решительности. Но я счастлива и буду с волнением ждать исхода. Когда и как же это свершится?
– Завтра вечером всё решится. Настроение твоего папеньки благоприятное. Жаль, у меня нет закадычного друга, которому бы я доверился и выставил его по обычаю в роли ходатая к твоим родителям.
– Как же отнесётся к нашей судьбе твоя маменька?
– Она во мне души не чает. Ты знаешь, как она меня растила и воспитывала, как пеклась о моём образовании, и теперь я не нуждаюсь в деньгах. У матушки доход приличный, и она для меня не скупится. Уж дважды подносил твоей матушке подарки, а дворовым давал на водку.
– Я уверена, моя матушка тоже возражать не станет. Только как дожить до той завтрашней минуты, друг мой?! – с глубоким сердечным чувством и, пылая лицом, говорила Катерина. – Я нахожу, что во мне рождается некое своеволие, которое побеждает страх и делает меня решительной в своих поступках, касающихся наших отношений.
– Видит Бог, они не переступили грань дозволенного.
– К сожалению, нам пора расставаться, на нас смотрят. – Катерина сделала реверанс, подала ручку для поцелуя, к которой страстно приложился Александр, и юная особа с упоительным восторгом от переполнявших её чувств направилась в свою комнату.
Уверенность Екатерины Федосеевны зиждилась не на пустом месте. Часто после урока генеральша приглашала его благородие к чаю. Катерина садилась подле матушки, напротив Александра Петровича и старалась не глядеть на него, вести себя непринужденно, что не всегда удавалось, и некоторая скованность не ускользала от беглого взгляда маменьки. Анна Васильевна живо интересовалась альпийскими походами Суворова, прося нарисовать картину боя за перевалы, в котором активно участвовал Александр Петрович. Тот без смущения рисовал их красочными и огненными, полными героизма русских солдат и офицеров, цитировал свои оды-ответы на поздравления побед фельдмаршала. Ловил восторженные взгляды Катерины и одобрительные резюме генеральши. Насытившись красноречием Александра Петровича, она непременно справлялась о здоровье Пелагеи Степановны, бесконечно удивляясь, как ей удаётся самой вести хозяйство, на что Александр отвечал:
– Я не меньше вас удивлён открывшимися способностями матушки. Её энергия подчас вспыхивает бенгальскими огнями. И огни эти не тухнут, я вижу этот свет постоянно.
– Матушка ваша, слышно, страстная охотница до цветов.
– Да, она и сама, как неувядающий букет. Пишет, что заложила под стеклом оранжерею и уж нынче посылала корзину цветов самому калужскому губернатору на Новый год.
– У вас яркие поэтические образы, ваше благородие. Продекламируйте что-нибудь из своих сочинений. – Генеральша пытливо бросала взор на Екатерину Федосеевну. Она жестами и междометиями, вырывающимися из груди, тоже просила, внешне спокойная, и только в глазах сверкали огоньки восхищения, в которых легко можно прочесть не только глубокое уважение, но, скорее всего, признание в сокровенных чувствах к молодому человеку.
Анна Васильевна не находила ничего дурного в сдержанных эмоциях своей дочери, поскольку и ей приглянулся Александр Петрович, блистающий умом, как искусный фехтовальщик саблей, и догадывалась о его чувствах к дочери, но не знала: одобрять ли, нет ли? Чаша весов всё больше склонялась в пользу молодого офицера – потомственного дворянина, будущего наследника расширяющегося и процветающего хозяйства под рукой матушки Пелагеи Степановны.
Не раз после такого чаю Екатерина Федосеевна, смущаясь и горя желанием произвести на Александра Петровича неизгладимое впечатление, просила дозволения показать свое искусство пианистки и певицы, садилась за рояль и своим сопрано исполняла арию Церлины из оперы «Дон Жуана» Моцарта. Разумеется, исполнение вызывало у слушателей бурю эмоционального восторга, хотя кое-где Катерина фальшивила, но никто не хотел, возможно, не мог заметить легкие огрехи, которые свободно могли быть исправлены при репетиции с опытным педагогом. Доставляло истинное удовольствие исполнение от того естественного поведения певицы, тот образ, какой лепила она без всякой рисовки и тягости, не сомневаясь в своём даре, хотя никогда не хвасталась им, не выставляла наружу, а скорее принижала его. Удивляясь произведенным эффектом, она вставала со стула и, маково алея лицом, кланялась в пояс, скромно садилась подле маменьки. Часто её вызывали на бис. Екатерина, всё так же смущаясь, шла к роялю и вдохновенно исполняла попурри из народной музыки, часто из «Камаринской».