Владимир Нестеренко – Енисейский губернатор (страница 10)

– Александр Петрович, как же вы осмелились? – прошептала Катерина.

– Не бойтесь, я капралу дал на водку. Я не мог не попрощаться с вами, душа моя, перед дальней дорогой. К полудню я буду в карете, и через два дня упаду в ноги матушке просить благословение на венчание. Дайте вашу руку для поцелуя и пожелайте мне удачи!

– С Богом, Александр Петрович, поезжайте за нашим счастьем, да в дороге не простудитесь! – отвечала девушка, просовывая руку в форточку. – Ах, как высоко. Я сейчас поднесу табурет, встану на него.

Девушка бесшумно прошлась по комнате, подхватила увесистый табурет, поднесла к окну и с легким стуком опустила на пол, поднялась на него и очутилась почти вровень с офицером.

– Вот вам моя рука, буду ждать вас с нетерпением.

Александр подхватил горячую руку девушки, подтянулся на цыпочках, и жаркие поцелуи обожгли Катерину.

– Ах, какие неизъяснимые чувства вызывают ваши поцелуи в это тайное свидание! – шептали влажные губы девушки. – Какое счастье – любить и быть любимой! Возвращайтесь с благословением матушки.

5

Александр Петрович въехал в калужские земли после полудня с южной стороны. Снега уж здесь почти сошли. Дороги раскисали от высокого солнца, которое, как бодрый пловец среди волн, ныряло меж раскиданных по небу облаков и хорошо прогревало воздух. Экипаж продвигался медленно, нарезая глубокую колею колесами. Луга и пашни выглядели покинутыми сиротами, производя унылое впечатление от неубранной желтизны и черноты. Лишь в лесу белел ноздреватый снег и слепил глаза своей яркостью против дорожного полотна. Предоставленный скуке от тряской дороги, Александр предавался размышлениям, порой торопя возницу, чтобы на усадьбу въехать засветло и в этот же вечер объясниться с матушкой, снять груз с сердца. Он был уверен в благополучном исходе своей поездки и просьбы, хотя червячок сомнения, заронившийся после сватовства и почти отказа, с оговоркой, все-таки зудил душу. Там, в полку, при Екатерине Федосеевне он не сомневался и на йоту, но теперь, подъезжая к дому, всё чаще возникал вопрос: а вдруг?!

«Но с чего бы? – отгонял он сомнение, как назойливую муху. – Я исправный, любящий сын, единственный наследник и в такие годы – штабс-капитан. Нет, дело решится с легкостью».

На одном клине оттаявшей пашни, парующей под ярким солнцем, увидел гомонящую стаю грачей. Казалось, пашня шевелилась, звучала неуправляемым оркестром, но он улавливал в звуках подтверждение своим мыслям. Таким, какие роятся и сообразно желанию выплывают на первый план.

«Да-да», – вещали грачи, и он, успокоенный птицами, загадочно улыбался, воображая ту минуту, когда вернётся в полк и объявит решение матушки. Как же Катенька возрадуется и бросится к нему на грудь, не стесняясь больше ни папеньки, ни маменьки! Слышал он это «да-да» лишь потому, что ему хотелось утвердиться в согласии матушки. Вот, скажем, до вашего слуха долетел крик кукушки. И зная, почему она кричит, а кричит она от того, что снесла яйцо и подбросила в гнездо славки для выпаривания. Вот и спрашивает: «Как там? Как там?» Если вы зададитесь другим вопросом, вам послышится в звуках птицы-нахлебницы ответ, устраивающий вас. Вы хоть и обманываетесь, но не признаёте того, хотя логика заставляет вас отступиться. Но вам не хочется вступать в противоречие с самим собой, и вы соглашаетесь, поскольку психология вашего самоуважения требует непременной победы.

Солнце уж клонилось к закату, зажигая раннюю зарю, наконец экипаж свернул со столбовой дороги на приусадебную, отсыпанную гравием, торную. Александр облегченно вздохнул. Подумалось: «Дома ли матушка? Чай, в разъезде по усадьбе?» Он смотрел из окна кибитки на окрестные долы, но его мало волновали они, поскольку слабо помнит их в своём детстве: с десятилетнего возраста, почти сразу по кончине батюшки был отдан в пансион, и только наезжал в каникулы то в родовое имение в Зеновке, то с матушкой в купленное по соседству Шалово, ставшее теперь Троицким, то в далёкое Ивлево в Подмосковье. У него не сложилось единого тяготения и любви к этим землям и дворам, постепенно перестроенным матушкой как единого родового гнезда. И все же Александр чувствовал некоторое волнение души, и это волнение, как благостный елей, разливалось по всему телу. Здесь, в Зеновке, он родился, рос, окруженный заботами папеньки и маменьки, и здесь будет решаться его дальнейшая судьба. И, уж въезжая на усадьбу, окончательно решил, что не станет с места в карьер прямо за обедом говорить о цели своей поездки, а отложит на утро: ибо утро вечера мудренее. К тому же неизвестно – каково настроение у матушки в эти дни начала весенних хлопот, в дни Великого поста, со скромным питанием, молитвами, посещением храма, очищением души и тела. Как-то не совсем укладывалось в сознании молодого барина-офицера то, что питаться надобно скромно, а полевые дела требовали немалых усилий как самой хозяйки, так и мужиков, чтобы в лучшие сроки отвести посевную страду. Тонкости он узнал намного позднее, но и теперь, увлекаясь естествознанием, видел, что поститься – неблагоприятная мера для весенней страды. Греховно в дни очищения печься о мирских заботах вот так, с наскоку. Его натура и молодость не могли безукоризненно соглашаться с придуманными правилами жизни, но родительское воспитание и глубокая вера в законы Божии мирили его с такими правилами.

С этими мыслями он выскочил из экипажа и увидел на крыльце старого слугу в ливрее, вышедшего из дверей навстречу подъехавшему неизвестному гостю. Он был близорук и не сразу признал в молодом офицере своего господина Александра Петровича. И всполошился только лишь на вопрос:

– Дома ли моя матушка Пелагея Степановна?

– Дома, батюшка, Александр Петрович, благоденствует, токмо приказчика отпустила. Не признал вас сразу, прошу милости. Шибко вы изменились, батюшка. Какой стан, какая выправка, какой фасон! Никак в генералы нацелены?! Батюшка ваш в трех шагах стоял от этого чина, – кланяясь в пояс, торопливо говорил слуга.

– Чего уж, вот тебе пара алтын на водку за службу. – Александр, добродушно улыбаясь, подал старику монеты и прошёл в коридор и далее через зал в кабинет Пелагеи Степановны. Она сидела за столом с какими-то бумагами и на голос Александра Петровича встрепенулась, протянула руки навстречу. Александр бросился к ней, подхватил дорогие матушкины руки, припал губами, и слезы умиления брызнули из глаз.

– Какими судьбами, сын? – без особых эмоций сказала барыня, словно виделась с сыном накануне.

– В отпуск, матушка, по случаю нового чина! – отвечал Александр, успев заметить в голосе обычные нотки. – Как вы тут, матушка, поживаете?

– В трудах по хозяйству, Александр Петрович, не могу распознать новый чин?

– Штабс-капитан, матушка. Начальник роты.

– Что ж заранее не уведомил, а наскоком, как казак лихой? Случилось ли что? Неужто связано с убийством императора? – В голосе звучала тревога.

– Бог с вами, матушка, о каком убийстве вы говорите? Я покинул полк двенадцатого марта, что могло случиться?

– То и случилось, убийство императора заговорщиками, пока ты в дороге находился. Неужто не докатилась весть о злодействе до ям, в каких лошадей менял?

– Никак нет, матушка. Спокойствие стоит всюду. Не верится мне!

– Не верится, а случилось. Калужский двор, как улей растревоженный, гудит, особливо сторонники бывшего императора. Заговорщики их не помилуют.

– Но как же случилось? Кто заговорщики? Помнится, манифест императора Павла провозглашал: конец дворцовым переворотам и женскому правлению! Ибо отныне власть будет переходить от отца к сыну.

– Старший сын Александр – любимец Екатерины Великой, унаследовал престол. Кто же заговорщики – тайна. Откроется не враз. – Пелагея Степановна принялась барабанить пальцами по столу в тяжёлом раздумье перед оробевшим и притихшим Александром. – Мыслю, будь жив генералиссимус, царствие ему небесное, обласканный в конце жизни императором Павлом, гвардейцы разве могли допустить переворот?

– Трудно сказать, матушка. Ни о чём таком я не думал в дороге.

– А вот я думала. Это те последствия, вводимые Павлом против дворянства. Графы да министры его живота лишили. Ужели в полку ропота не было по поводу его шагов в сторону прусских порядков? Форму армейскую поменял, дисциплину навёл, дворян всех без исключения служить обязал.

– Во всём-то вы, матушка, в курсе.

– Я бы не хотела никаких перемен. Они только разрушают наши привычки и многолетние порядки. Токмо сладишься с одними, пойдёшь в рост, а тут – град нещадный по посевам! – Она говорила с такой убежденностью в своей правоте, словно заверяла собеседника в том, что весенний день год кормит, а осень – венец года.

Это неожиданное известие повергло Александра в уныние. Очередная узурпация власти не сулила ничего хорошего. Во всяком случае, спокойствие нарушено. Душевное состояние матушки колеблется, как стрелка барометра. На бурю или на штиль? Он знал, что реформы императора подсластили крестьянскую долю, слегка ослаб хомут податей и барщины. По словам того же Радищева, продолжавшего обличать самодержавие, гнёт ослаб лишь на йоту. Однако управлять хозяйством, по словам матушки, стало сложнее и накладнее для каждого помещика, имеющего крепостных, землю, скот, сады. Молодой барин занервничал. После трапезы, сославшись на усталость, удалился в свою комнату, с давно выветрившимися следами детства. С вечера ему не спалось, он накропал несколько грустных рифмованных строк, остался недоволен. Оделся и вышел в ночь, посылая в звёздное небо свой пеленг, дабы он долетел до сердечной избранницы. Долго гулял по двору, по саду, прошёл к прудам, скованным льдом, стоял, вглядываясь в темень, отыскивая лунную дорожку. В дом идти не хотелось, ему казалось, здесь на просторе он, отправляя пеленг своей любимой, будет услышан ею и сам прислушивался к ночным звукам и шорохам, ловя ответный. Устав стоять и промерзнув на ветру, он за полночь вернулся в дом, приказал слуге принести ему стакан водки для согрева, выпил, не закусывая, чего никогда такого с ним не случалось, опустился на постель, но долго не мог уснуть, вороша мыслями свою незадачу, и лишь на рассвете дрема сморила его.