Владимир Нестеренко – Енисейский губернатор (страница 15)

– Карета заложена и стоит у крыльца, ваше превосходительство, – доложил камердинер, войдя в столовую.

– Вот что, Ермолай, скажи, сколько времени назад барышня удалилась из дому?

– Дворовые сказывают, что барышня час назад, а то и больше гуляла по саду.

– С кем же?

– Сказывают, одна. Спешила к выходу.

– И там стояла карета?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Все наши кареты дома.

– Вот что, Ермолай, я передумала ехать в церковь. Поезжай ты и узнай, кто нынче венчался? А коли увидишь там Катерину и штабс-капитана Степанова, скажи ему, что он уличён в воровстве. И скачи немедленно назад. Да пока держи язык за зубами.

Камердинер удалился, а генеральша, успокаиваясь, решила не гнать лошадей, а дождаться известия от Ермолая да возвращения молодых. Она раскусила задумку его благородия и уж тогда вздует, прогонит со двора.

Ермолай обернулся быстро и с порога сказал, что никто нынче не венчается и не венчался. Ответ сильно озадачил барыню. Она растерялась и, по обыкновению своему, сказала сама себе:

– А вот прикажу разослать экипажи во все ближайшие соборы. Только каков прок? Коли вор готовился, так ему на всё это времени достаточно, чтобы устроить задуманное. Главное, не свершилось бы бесчестие. А мы уж стерпим. – С такими мыслями Анна Васильевна приступила к трапезе. Аппетит у неё пропал, и, выпив компоту, она удалилась в свои покои, наказав Ермолаю чутко следить за домом, и если что – немедленно докладывать. Потому-то молодые, едва открыв двери в зал, увидели сидящую в кресле гневную матушку.

Штабс-капитан при всех регалиях, Екатерина в подвенечном платье, сделав несколько шагов, бухнулись перед Анной Васильевной на колени.

– Матушка, помилуйте нас, грешных влюбленных! Токмо ради любви и счастья пошли мы на тайное от вас венчание. Пусть ваше большое сердце будет к нам благосклонно.

Воцарилось тягостное молчание. Сударыня нервно поправила подол своей юбки, хотя в том нужды не было: она пышно накрывала ноги и паркет возле кресла. Грудь её, полная и тугая, в гипюровой блузе, от глубокого вздоха колыхнулась. Анна Васильевна выхватила из-под обшлага платочек и прикрыла им повлажневшие глаза, оторвала его и, глядя на просителей, дрогнувшим голосом молвила:

– Я-то что, Александр Петрович мил мне, душевный человек. – Она смотрела на него теперь без раздражения, и ей казалось, что сила духа этого молодого человека велика и не будет сломлена при самых неблагоприятных обстоятельствах, и прониклась к нему с гораздо большим уважением, чем прежде, видя в нём сильную натуру, способную побеждать. – Как батюшка наш посмотрит на воровство ваше? Встаньте, дети мои, встаньте! Одна дочь ты у нас. Как же без свадьбы, без торжества?! Радость обручения украдена. Где же обручались?

– В храме Берёзово, матушка.

– Знаю я того попа. Истинный расстрига. Что же прикажете мне с вами делать?

– Благословить, матушка, – дружно сказали молодые.

– Не могу без батюшки нашего, дождусь его. Ступайте! – Барыня, увидев вспыхнувший в глазах ослушников огонь радости и то, как они, взявшись за руки, заторопились покинуть зал, сказала: – Стойте! Подойдите ко мне.

Молодые трепетно повиновались. Матушка снова выхватила платочек из-под обшлага, перехватила его левой рукой, промокнула набежавшие слезы, перекрестила оробевших и притихших влюбленных:

– Вы, дети, Александр и Екатерина, послушайте слово доброе – родительское благословение на семью крепкую. Живите, родителей не стыдите да деток наживайте. Живите себе в радость, родителям на утешение. Благословляю вас на любовь и согласие. Аминь, – произнесла она речитативом, перекрестила, дала руку для поцелуя обоим и отпустила, прикрывая лицо всё тем же платочком.

На офицерское собрание денщик Степанова доставил шампанское, водку и закуску, объявив причину сего дара. Раздались реплики:

– Какой благородный и вместе с тем вольнодумный поступок! Он требует уважения! – говорил поручик, управляясь с бутылкой шампанского.

– Нет, какое мальчишеское легкомыслие: отказаться от блестяще начавшейся военной карьеры, – возразил кто-то из старших офицеров.

– Пылкая натура! Это похоже на Степанова. Но она остынет, и тогда: близок локоток, да не укусишь! – поддержал голос из этой же обоймы.

– Господа, а многие ли из нас защищали от родителей свои чувства? Я уважаю Степанова за такой поступок. А что до карьеры – он способен блеснуть на гражданском поприще.

– А что скажет его превосходительство?

– Открою секрет, господа: Степанов подал рапорт об отставке!

– Господа! Предлагаю тост за счастье молодожёнов!

Бокалы зазвенели, офицеры дружно выпили за молодых.

8

Петербург встретил молодоженов шумом многочисленных экипажей на улицах с высокими и низкими домами, толпами прохожих на тротуарах, обилием витрин магазинов, сыростью и тусклым солнечным светом из-за окладных серых облаков. Степанов въезжал в столицу впервые, ему не понравилась пасмурная погода, по приметам матушки, не сулящая ничего доброго, коли ты и на первых-то порах столкнулся с неуютом. Он осторожно высказал свою озабоченность Катерине, но она тут же развеяла его опасения:

– Для Петербурга, друг мой, это обычная картина. Я помню из детства, как из Балтики постоянно плыли облака. Такая вот повседневность. Удалось бы хорошо устроиться с жильем. Письмо папеньки у тебя на руках. Воспользуемся.

По настоятельным советам генерала, они собирались поселиться у родственника, имеющего в пригороде усадьбу с просторным домом, где останавливалась чета Быковых, бывая в столице в молодые годы. Феодосий Михайлович просил двоюродного брата приютить молодожёнов на первых порах, пока его благородие не получит чин в департаменте юстиции.

Долгой дорогой молодые уж множество раз перетирали на языках вопрос будущего устройства, так что набили оскомину.

– Безусловно, мы воспользуемся письмом и просьбой его превосходительства, – соглашался Александр. – К тому же везём целую повозку имущества – твоё приданое. Где, как не у родственников, его оставить?

У штабс-капитана был запасной вариант. Искать содействия, помощи, квартирования у бывшего сенатора Кашталинского, уже оказывавшего протекцию своему внучатому племяннику. Эта реальная помощь оказалась под вопросом накануне отъезда. Александр получил письмо от матушки – ответ на его известие о женитьбе. Пелагея Степановна гневалась на самовольство сына, запрещала ему показываться ей на глаза и отказала в материальной помощи. Уповать приходилось лишь на милость дяди. Кроме служебных достоинств, высокого поста в правительстве обладатель всех орденов империи Матвей Федорович Кашталинский – заядлый картежный игрок, выигрывал целые состояния, но и проигрывал. Неприязнь же матушки к игрокам была известна Александру. Он помнит наставление: «Не соблазнись на легкие деньги, не попади в круг диявола». Такое отрицание не позволяло уже отвергнутому сыну войти в дружеский контакт с бывшим сенатором, теперь в отставке по болезни, да пристраститься к игре. Потому этот вариант Степанов, можно сказать, списал в самый крайний запас. Он, конечно, обратится к этому вельможе в поисках чина, но жить там не решался по той же опаске: карточные игры. А как было бы удобно: один дом Матвея Федоровича стоял на Невском проспекте, другой – на набережной Мойки. Второе, весьма существенное: знакомство с гостями Кашталинского, очень влиятельными в светском обществе, принесло бы огромную пользу.

Самостоятельное вхождение в столичную жизнь сначала не беспокоило. Молодежь об этом мало заботится. Ближайшее будущее с феерической легкостью представлялось влюбленным. Почва была: прекрасная образованность, успешность в службе, энергия дерзаний, особенно после того, как были прощены Быковыми. Даже гнев матушки не принёс отчаяния, а внёс даже большую собранность Александра Петровича перед грядущим. Устроившись с квартирой – в мезонине родственников и объяснившись о цели приезда в столицу, молодожёны отдались медовому месяцу, знакомству с городом, вхождению в литературную среду.

Александр напечатал в журнале Карамзина «Вестник Европы» несколько своих стихотворений, посвященных Итальянскому походу, и привлек внимание Ивана Ивановича Дмитриева, находящегося в эти годы в отставке от государевой службы, углубленно работающего над своими стихотворениями, попутно изучая творчество как опытных поэтов, так и молодых. Между ними возникла переписка, суля покровительство. Случилось оно несколько позднее. Пока же Александр Петрович, сняв с себя мундир штабс-капитана и облачившись в гражданский камзол и модные белые брюки, давал детям состоятельных дворян и чиновников уроки иностранных языков. Жизнь в столице оказалась гораздо дороже, нежели в уездном городе. Сбережения катастрофически таяли, требовалось устойчивое жалованье и в начале декабря 1802 года Степанов устраивается в Министерство юстиции. Показав себя исполнительным и весьма образованным человеком, он сдал экзамен, дающий ранг коллежского асессора и получил должность столоначальника одного из отделов департамента. Общение с наметившимся столичным кругом литераторов стало обрываться двенадцатичасовым рабочим днем, заботами в выходные о растущей семье, дачей уроков. Не имея возможности обедать дома, как и многие коллеги, в кабинетах разжигали самовары, готовили на голландских печках яичное блюдо (чаще всего глазунья). И чиновничья братия садилась за стол, раздвигая бумажные завалы дел. От таких обедов в довольно неопрятных кабинетах у некоторых, мающихся животами, вспыхивали поносы. Их исправляли крепким чаем да водкой с крутой солью. Нередко Александр Петрович возвращался в съёмную квартиру удручённым.