Владимир Нестеренко – Енисейский губернатор (страница 14)

Молодые с трепетом возвращались в особняк после венчания. Экипаж мягко покачивался на рессорах, шумел колесами, дробным перестуком лошадиных копыт. Гадали, насколько силён будет гнев родителей? Упрежденная оставленным письмом Екатерины, матушка за часы ожидания молодых должна смягчиться. Уж она знает, как после бурных эмоций маменька стихает едва ли не до штиля. Папенька покладист, смирится. Видит Бог, он не против замужества. Ах, если бы Пелагея Степановна благоволила! Потому и страшно!.. Катерина льнула к мужу: то роняла голову ему на грудь, то, обвив руками шею, шептала:

– Как я счастлива! Я за тобой – как нитка за иглой.

– Вместе отправимся в жизненный поход, Катенька, как в той песне, что ты поешь так вдохновенно. Вместе будем шить нашу жизнь свободную, красивую и радостную, – отвечал он ей, страстно целуя возлюбленную. Душа его пела, не хотелось ни о чём думать, даже о свершившемся венчании, о том возвышенном и умилительном состоянии, что даёт обоюдная любовь, потому что он и она как раз находились в том состоянии, что называется счастьем.

Долгожданная и вместе с тем необычная горделивая радость переполняла душу Александра, в глазах светился огонь удовлетворения не только от того, что он обвенчан с любимой барышней, но и от того, что нашёл в себе силы переломить в себе рабскую покорность прихотям стариков – исполнять их волю безоговорочно, о чём думал после отказа своей матушки. Дитя своего времени, сложившейся политической системы, сотрясаемой дворцовыми переворотами, стоя на страже самодержавия, он тогда не понимал, что вся история с венчанием – не что иное, как бунт против сложившейся веками эгоистической условности создания семьи: жениться и выходить замуж по указке родителей, имеющих личный закостенелый опыт: лихо терпеть, а стерпится – слюбится. Но понимал, что в этой формуле главенствует расчет на будущее благополучие при помощи состояния, и, являясь палачом, оно казнит чувства, превращая человека в раба.

Молодые ехали торной дорогой, по краям которой тянулись березовые и тополиные посадки, видно, сделанные несколько лет назад, но уже окрепшие, тянущиеся в рост, хоть и с голыми ветвями. Он любил прислушиваться к мерному цокоту копыт лошадей, тарахтению колес, и эти звуки навевали ему рифму, складывались незатейливые стихи о всем виденном и происходящем в данную минуту. Но теперь Александр не замечал почти ничего, даже яркого солнца, поскольку оно находилось иное – рядом с ним и с особым жаром грело душу и волновало сердце. Он сознавал свою силу, позволившую открыть это женское солнце, и в чрезвычайной мере испытывал трепетное прикосновение прелестной головки любимой у себя на груди, познавал всю глубину обоюдного счастья, понимая, что оно может быть столь упоительно только обоюдное. Было приятно сознавать, что и Катенька переполнена происшедшим событием, что являлось главным достижением. Он даже ужаснулся на какой-то миг, что всего этого могло не случиться, не поступи он так решительно. Мысли его прерывались поцелуями, но, как только они стихали, снова уносился в милый мир воображений, с которыми он постоянно жил, сознавая, что этот мир ещё вчера был иной, менее романтичен. Мысли молодожёна окончательно прервались от встряхнувшейся изрядно на ухабах кареты: они съезжали в кювет дороги, чтобы остановиться на лесной лужайке.

Первоапрельские дни стояли солнечные. Долы полностью опростались от снега, цвели подснежники, и синие с золотистой сердцевиной первоцветы-ветродуйки пробивались сквозь пожухлую листву шилья пырея и мятлика, выбрасывали листочки тимофеевка и донник; лес набухал смолистыми почками, и благовонные, мягкие запахи проникали через открытые окна кареты, приятно овевали молодоженов, восхищали их и удачным венчанием, и погодой, поднимая чувства на высочайшую грань. Карета свернула на открывшуюся лужайку, остановилась, за ней сюда же свернула двуколка с двумя прапорщиками. Молодожены вышли наружу, восторженные и счастливые. Офицеры извлекли из двуколки саквояж с бутылками шампанского, шоколадные плитки. Расстелили скатерть-самобранку, разместив на ней свои припасы. Под говор и смех в воздух взвились пробки.

– Позвольте, Екатерина Федосеевна и Александр Петрович, поздравить вас с венчанием и откушать вина горького! – с воодушевлением актёра перед публикой произнёс прапорщик, держа наполненный бокал с вином.

– Да-да, горького, горького! – вторил ему другой.

Молодожёны с упоением выполнили приятный старинный обряд – затяжной поцелуй и, оторвавшись, подхватили протянутые бокалы вина, лишь пригубили.

Последовали новые тосты за совет да любовь, за будущих детей и семейное благополучие. Поднесли штоф вина кучерам, наблюдавшим за торжеством барчуков.

Хлопки пробок шампанского, голоса юных офицеров, восторженные и даже крикливые, возбуждали Катеньку. Она полностью раскрепостилась, пылала и с мягкой нежностью окидывала взором своего суженого и молодых людей, в голове звучала весёлая музыка – музыка любви, она готова была сорваться в вальсе, чтобы движениями охладить своё разгорячённое существо. Поскольку здесь не было ни оркестра, ни паркета, она, пригубив шампанского, воскликнула:

– Какова прелесть от подлинной свободы! Это та сила, которая делает человека человеком и наделяет его полноценной жизненной красотой. Душа по-иному воспринимает наше торжество: вопреки всему – быть вместе, одним целым!

– Браво, Екатерина Федосеевна, браво! – отозвался один из юношей. – В самом деле, как приятно находиться без пристального глаза, вести себя без всякого светского шарма, а вкушать запахи весеннего леса и быть искренним!

Александру Петровичу весьма понравилась короткая тирада Катеньки, словно он сам так думал и излагал. Он же, безусловно, думал о свободе выбора девушки для совместной жизни. Обеспечит ли этот союз благополучие – сейчас мало заботило его. Где-то всё же сознавал, что непросто будет устроить будущее, но отчетливо видел, что такой шаг верен. Родилось умозаключение у Катеньки, конечно, не спонтанно, а от того воздействия на её судьбу воли и родителей и его самого с открытой душой и широким сердцем. Однако он не видел в своих поступках той одержимости, которая заложена во главу угла человеческого характера, присущая молодости, всесторонней развитости и передовых взглядов, хотя поступок как раз и говорил об одержимости, что выливалась в прошлом и выливается в настоящем. Ищущему да страждущему Бог воздаст!

– Друзья мои, премного благодарен за ваше свидетельство на венчании, за тёплые пожелания, за этот скромный стол. Так уж вышло, – сказал молодожён с улыбкой, без тени какого бы то ни было угрызения совести. – Денщик мой доставит в офицерский клуб шампанское, водку и закуски. Выпейте в клубе за наше венчание. И не обессудьте!

Апрельский день клонился к закату. На землю упали длинные тени от деревьев, потянуло прохладным дуновением. Импровизированный стол был собран, остатки отданы кучерам, и экипажи тронулись с пассажирами в городок, который ничего подобного пока на знал и ахнет от совершенной дерзости молодоженов.

Подъезжая к дому, Екатерина первая заговорила о том страхе, что начинает сковывать душу, леденит кровь в жилах и заставляет биться сердце учащенно и тревожно:

– Милый Саша, мы правильно решили явиться перед ясны очи матушки сейчас, не давать повода для дурных истолкований, но мне страшно. И жалко маменьку!

– Я возьму гнев на себя.

– Этого недостаточно. Завтра явится папенька – вот перед ним ты и обороняйся. Перед матушкой с порога мы обязаны броситься в ноги и просить прощения, заверяя её нашей любовью и счастьем.

– Это первостепенная мера. Повинную голову и меч не сечёт. Ободрись, душа моя. Бог милостив к молодожёнам.

Анна Васильевна находилась в дурном расположении духа. Блуза из плотного белоснежного гипюра казалась ей неудобной, а пышная юбка с высокой талией тесна. Катерина не вышла к обеду, и барыня послала камердинера выяснить: почему дочь не появляется, здорова ли? Ей показалось необычным и то, что Катенька против обычного не явилась в светлицу, где они занимались рукоделием. Камердинер объявил, что барышни нет в комнате, и подал письмо.

– Что это?.. От кого письмо? От Катерины?

– Да, ваше превосходительство, находилось на столе, прислонённое к письменному прибору.

Анна Васильевна нервно надорвала конверт, вынула письмо, принялась читать и тут же вскрикнула:

– Как, изволила своевольничать! Немедленно отправляйтесь в церковь и привезите ко мне барышню! Если не поздно!

– Что же случилось, сударыня? Вы так бледны.

– Не твоё дело, болван! – вскричала оскорбленная мать, хотя она никогда раньше так не обзывала старого слугу. – Прикажи закладывать карету, я сама отыщу проказницу, а проказнику залеплю пощечину!

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ровным голосом отвечал камердинер, видя необычайное волнение госпожи.

Камердинер ушёл, Анна Васильевна снова принялась читать письмо дочери.

– Ах, она влюблена! Она не может жить без Александра Петровича, этого несносного, своевольного человека! Да, мил и образован. Но как можно идти против воли своей матушки? – говорила она, словно обращалась к мужу. – Отважен, обласкан самим генералиссимусом, как и Феодосием Михайловичем. В такие-то годы произведен в штабс-капитаны!.. Но дерзость его переходит всякие границы. Кому вступиться за честь барышни? Сыновей у нас нет… Разве овдовевшему полгода назад подполковнику, ждущему срока, позволяющего по православному обычаю вступить в брак? Партия подходящая, с имением, но Катей не любимого!