Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 44)

– Завтра она приезжает с дедом и клубникой.

– Я знаю, проси остаться до следующего экзамена. Тебе она не откажет. Дед сам на даче справится.

– Попрошу, но настаивать не буду, не маленькая и не паинька.

– Не паинька, но поддержка только на пользу, чай поспел, садись за пиццу. Завтра закажу шашлык из баранины, настоящий, кавказский, какой любил Лермонтов.

– Вот не знала, хотя поручик мой любимый поэт.

– Какие твои годы! Ты много чего не знаешь, всё впереди. А ещё шашлык оценил Дюма во время своего турне по Кавказу.

– Я думала, ты только в медицине дока, – оживилась Таня, но тут же поморщилась от какого-то охватившего её жара, что не ускользнуло от матери.

– Таня, ты действительно либо переутомилась, либо на тебя влияют сторонние силы. Выкладывай!

– Мама, пока выкладывать нечего, это от напряженки. Ни больше, ни меньше.

– Что значит пока? У тебя появляются иные интересы?

– Ничего иного, кроме результатов экзаменов, – спокойно ответила Таня, выдержав пристальный изучающий взгляд мамы, и усмехнулась: – Ты ровно сыщик, никому и ничему не доверяешь.

– Будешь не доверять, если вокруг гроздьями зла расцветает ложь, мошенничество. И моя задача удержать тебя от неверных поступков.

– Мама, ты не раз приводила слова Волошина, который как бы отрицает, скажем так, плотное воспитание, зато, утверждал он, важно дать ребенку разносторонние знания, на их основе сформируются взгляды.

– С годами я пересмотрела его тезис, в целом правильно тобой высказанный. Опыт поколений и мудрость наставника ни в коем случае нельзя отвергать, иначе получим очередную Украину. Ну, вот, насытились, хочу посмотреть, какой раздел ты штурмуешь.

Мама сполоснула под краном блюдца из-под пиццы, чайные чашки, водрузила их на сушилку, подхватила дочь под руку, увлекла в гостиную комнату, с книгами в застаревшей, но удобной стенке, тумбочкой, телевизором на ней, уселись на диван, расслабляясь.

– В школе Менделеев был мой кумир. – Таня знала мамину страсть выговориться дома, перед ней, как собеседнице, ибо там, в кабинетах, ужасно утомляют однообразные разговоры о патологиях, мерах борьбы с ними и ничего для души. – Я перечитала все, что смогла добыть об академике. Его дочь Любовь Дмитриевна – жена Александра Блока. Но за красавицей Любой постоянно волочился символист поэт Андрей Белый. Я ненавидела этого лысого человека, как третьего лишнего, а вот Блока полюбила ещё больше, когда прочитала его цикл «Стихи о Прекрасной Даме», прототипом которых была его незабвенная супруга. Во многом одаренная, Любовь Дмитриевна наизусть читала перед громадными аудиториями в Питере поэму «Двенадцать». Возможно, благодаря ей поэма передавалась из уст в уста и стала знаменитой, принеся славу автору. Ну, это для разгрузки, теперь давай держи дневной отчёт по химии.

– Мамочка, помилуй, у меня жар!

Ирина Тимофеевна, статная, слегка отяжелевшая, носящая платья свободного покроя, но, как и раньше, стремительная и взрывная, словно ужаленная вскочила с дивана, ахнула, прикоснулась губами ко лбу дочери, одновременно заметив лихорадочный блеск глаз.

– Да, что-то с тобой творится невообразимое! В такой-то момент! Покой и только покой с долей снотворного, к счастью, температуры нет.

Ирина увела дочь в спальню, где который уж год стояли две кровати с шифоньером. Одна, широкая супружеская, но осиротевшая, вторая односпальная, Танина. Девушка разделась до нижнего белья, поймала оценивающий взгляд мамы, будто ей вновь понравилась безупречная фигура дочери, улеглась. Мама заботливо укрыла легким одеялом, достала из тумбочки таблетку снотворного, дочь приняла её. Ирина Тимофеевна вышла из спальни, принялась звонить Наде.

– Мама, Надя ничего тебе не объяснит, мы не виделись со вчерашнего дня, – сердито и громко сказала Таня. – Она мне надоела сегодня своими звонками. Потому номер я заблокировала.

Мама всё же переговорила с Надей. Ничего толком не выяснила, да и не могла что-то понять, поскольку не с чего. Таня под действием снотворного медленно погружалась в забытье, цепляясь за вопрос: почему на неё нахлынули чувства к незнакомому парню, ведь среди одноклассников есть броские юноши, да и сосед по подъезду, студент Сергей, при встрече с нею мил, кажется, неравнодушен. Она отвечает ему с холодной любезностью, не более. А вот вчера в сквере произошло необъяснимое! Она разговаривала с мамой в кухне, потом в комнате на диване, а душа её, так же как и сейчас, витала возле беседки, высматривая место, где он сидел, резал фигуры. Стружки не видно, скорее всего, собранные его руками и упрятаны в пакет и рюкзак, что говорило о его аккуратности. Завтра она побежит в сквер к беседке, и если его там не будет, то станет расспрашивать деревья о нём, о его личности, о том, что он думает о ней…

Ночью набежали тучи, долго хмурились, как дедушка над кроссвордом, и утром раскатисто грянула гроза, почти над ухом у Тани. И она проснулась. Шёл восьмой час. Знала: мама укатила в поликлинику. В широкое окно балкона барабанили упругие струи дождя. Таня, набросив бежевый халат, прошла в кухню, на столе увидела обязательную записку мамы с просьбой отлежаться в непогоду с учебником в руках, если нет консультации. Есть. Ей тащиться в школу необязательно, вопросов нет. Другое дело сквер, пожалуй, туда бежать тоже незачем: кто будет там бродить или сидеть в беседке в такую мокреть? И загрустила, уселась на стул без желания приготовить завтрак. И воспрянула, в записке: значилось: «В холодильнике третья пицца». Она достала стряпню, разогрела в микроволновке и съела её с кофе с молоком. Блаженство! У мамы в молодости такого фарта не существовало, бесконечная готовка на семью не только надоедала, но и раздражала.

«Все же позвоню Надюхе, – решила после завтрака, – уж точно она заведёт разговор о парне. Так хочется о нём что-то слышать!»

Людмила Ивановна – мама Игоря, очень спокойная, интеллигентная дама на несколько лет моложе мужа, пережила некогда страстное увлечение Виктором и вошла в то ровное с ним отношение, какое наблюдается у порядочных супругов, переросшее в крепкую дружбу от совместной обеспеченной жизни. Сын был тем великолепным звеном семейной прочности, каким явились первые чувства любви к Виктору Васильевичу, с чего и возникли их сердечные отношения. Безоглядная любовь к Игорю усиливалась с его взрослением и стала смыслом её жизни. Выйдя из декретного отпуска, устроилась на работу экономистом в этом же районе с тем, чтобы сначала водить сына в детский сад, затем в школу. Ей предлагали карьерный рост в другом районе, но она отказывалась. И только тогда согласилась, когда Игорь стал старшеклассником. В последние годы никогда не приезжала на обед: слишком далеко от дома, передвигалась, в отличие от мужа, на автобусе. После работы он часто за ней приезжал, но с возвращением сына мама птицей летела домой, заказав такси на двоих с коллегой, тоже живущей в их микрорайоне. Выходило накладно, но она не могла иначе, муж же часто задерживался по службе и поездка могла затянуться, кроме того в пробочной городской ситуации застрять не мудрено. Спасибо мужу, что он выкраивал время во время обеда и мог приезжать за Игорем в сквер, откликнувшись на просьбу сына находиться в погожие дни до часу дня в беседке. Это было неудобно и хлопотно, но ради исполнения желания Игоря родители готовы на всё. Людмила Ивановна видела, что Игорь нервничает, настаивает на том, чтобы его возили в сквер. Мог бы и сам добраться, но не хотел, чтобы коляска мозолила глаза прохожим, бросающим сочувственные взгляды и роняя вздохи. Самому же прятать коляску за деревья не получится.

Нет, это не эгоистические требования, а жажда свободы, если хотите, того мира, в котором он находился до своей трагедии. Сергей, его школьный товарищ, теперь студент третьего курса, не оказался на войне лишь потому, что рождён осенью и успел до призыва в войска поступить в институт. Игорь майский. Насколько же причудливы и капризны обстоятельства, влияющие на судьбу человека! Упрекнув однажды Игоря в своём необдуманном поступке – подписании контракта – семени будущего горя, он упрекнул и её, свою маму, родившую его в мае, а не осенью, как Сергея. И она, едва не потерявшая дар речи от такого вердикта сына, больше не смела заикаться на эту болезненную тему. Из-за любви к сыну она всё же согласилась с неизбежность его выбора – контракта, умом понимая поступок, но сердце смириться не могло. Папа, присутствующий при разговоре, молчавший, не принимая ничью сторону, схватился за голову и ушёл на кухню, где нарезался до чёртиков, чего за ним никогда не водилось. Мама же рыдала, а Игорь надулся как индюк, готовый тоже дернуть стакан водки, но поборол эту слабость, следуя настоятельному совету хирурга: не заливать горе алкоголем ни при каких стрессах.

Игорь никому не признается, что настоял на сквере больше потому, что верил в возвращение своей первой любви, порой усмехаясь своему заношенному чувству, как к старой футболке, которую жаль выбрасывать. Точнее, желал увидеть ту девчонку из их двора, появившуюся здесь в его последнюю школьную весну. На что он надеялся? Да просто хотел увидеть Таню взрослой девушкой, и уж, конечно, дико похорошевшей! Тогда ей стукнуло пятнадцать. Семья поселилась в доме где-то в апреле, и Таня с хрупкой, но уже сформировавшейся фигурой пленила его воображение. Он почему-то был уверен, что она вырастет для него, а не так, как в казачьей песне: «не для него». Её фото в телефоне Игорь возил всюду, но показывал только своему другу по отделению Кольке, взяв с него клятву молчать. Тот обещал держать язык за зубами, удивлялся стойкой памяти приятеля и тоже верил, что придёт время, Игорь поедет в отпуск, познакомится с подросшей девушкой, у них наладится переписка, она влюбится в молодого и бравого десантника, а затем произойдёт то, что будет угодно их душам и сердцам. Игорь побывал в отпуске сразу же после дембеля и подписания контракта. Таня уехала с матерью куда-то на юг, к родственникам покойного мужа и отца, и десантник во всей своей красе, с аксельбантами, жгучими агатовыми глазами, выправкой рослого широкоплечего парня оказался не солоно хлебавшим, хотя на него тут же запали две старшеклассницы из их же школы. Однако Игорь, как в стихах Бокова про моряка: «Ни в одну девчонку не влюбился он!»