Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 31)
– Далась тебе Анечка. Ты молодой, родишь свою, – осуждающе сказал Константин. – Это же счастье, если отец найдётся! Если что – сирот вон сколько.
– Далась, Костя, далась! В душу запала малышка, глазки у неё – синее небо, и фамилия с моей совпала. Всевышний свёл.
– Я смотрю, ты был бы рад гибели отца Анечки. Это же активный боец, а ты каркаешь! Екатерина Георгиевна говорила, что он с Захарченко начинал драться за Донбасс.
– Начинал, для него и для Анечки – счастье совместное, а для меня печаль. Я хотел сам выходить малышку. Денег не пожалею. Деньги – это мусор. Чем мусора больше, тем жизнь грязнее. Галя моя Анечку примет, как родную.
– Заладил ты, Семён, одну песню. Ты же разведчик, без нервов должен быть, а вот развезло тебя, как чернозём весной под колесами. Не узнаю и в разведку больше не возьму.
– Возьмёшь, куда ты денешься! Часто вспоминать стал свои семейные фирменные блюда – пельмени и беляши, а к ним стакан водки, чаще пиво жигулёвское, банька горячая на даче у отца. Обычно в субботу. Соберёмся, маманя с Галей стряпают, мы с отцом по даче управляемся, баньку топим. Аромат семейного круга до сих пор ощущается. Он даже обостряется от тех неудобиц, какие выпадают нам, воюющим солдатам. Всего этого в отпуске по ранению вкушу по полной. И снова, как новая копейка – в строй! Вместе с тобой будем ломить укропов, пока не вложим мечи в ножны. Как?
– Зубоскал ты, Сёма, хороший. Ты думаешь, я толстошкурый верблюд и не намучился в этих окопах? Намучился, как и все, настрадался от вида смерти товарищей и гражданских. Жизнь без страданий не бывает. Только я не ною, как ты, терплю.
– А мне так легче. Разве тебе не кажется, что нам повезло? Жить остались, да ещё Анечку спасли.
– Иди ты знаешь куда?!
– Не пойду! Моему деду ранение жизнь спасло. От его роты «стариков» никого на передовой не осталось, все полегли под Москвой. Дед говорил: «У меня талисман-оберег – сын да дочь в Сибири». А у меня оберег – Анечка с перебитой ножкой.
Вечерело, в изголовьях у Семёна зачуфыкал глухариной песней телефон. Раненый проворно выхватил его, ответил: «Да, я слушаю».
– Несколько пропущенных звонков с вашего телефона. О чём речь?
– Вы Белянин? Ваша дочка Анечка со мной в госпитале, раненая. Бабушка с ней, ждут отправку в Донецк.
– Анечка раненая?! Нашлась! Какое счастье! Что с ней?
– У неё ножка левая повреждена. Мы спасли Анечку и бабушку. Сейчас она в санбате лежит, и Екатерина Георгиевна во здравии с ней. А вы на передовой?
– Да, вышел для связи с вами. Вы кто?
– Сержант-гвардеец, сибиряк, тоже ранен в тот же день, что и Анечка. Нахожусь в санбате. Я хочу выходить девочку, не волнуйтесь. Вместе с ней в госпиталь напрошусь. Как победим – привезу Анечку к вам. Согласны? Подумайте-подумайте. Конечно, не так сразу, а после переговоров. Хорошо-хорошо. Бабушка, пожалуй, вернётся в свой дом. Мы с ней все варианты взвесили, выберем лучший. Буду держать вас всегда в курсе дел.
В дверях палатки стояла Екатерина Георгиевна с горестным лицом и утирала носовым платком бриллиантовые слёзы благодарности.
Кара
На дворе лил дождь. Косые холодные струи били в балконные стёкла, стекая волнами, унося присохшую пыль. Людмила Васильевна, энергичная шатенка в возрасте, с постоянно озабоченной душой и настороженными глазами, смотрела на дождевую пляску из своей комнаты, и она навевала на неё грусть потому, что сын Игорь в рейсе и, пожалуй, сейчас возится и мокнет возле своей машины. Он недавно звонил, сказал, что появится дома только завтра, поскольку сломался.
В этот час она никого не ждала, и на раздавшийся звонок вздрогнула, подумав: «Кто там может быть?» Людмила быстро прошла в коридорчик, распахнула дверь. Пахнуло сыростью. В коридоре стояла в мокрой лёгкой куртке волонтерша с повязкой на рукаве со значком Z.
Людмила Васильевна побледнела, догадываясь о причине появления девушки. Жестом пригласила войти, и та быстро переступила порог, очутившись в стандартном и тесном коридоре. Из сумочки девушка вынула небольшой лист, то есть повестку, и с вопросом: «Здесь живёт Игорь Кушников?» уверенно протянула хозяйке.
Людмила Васильевна дрожащей рукой взяла горячую бумажку от юной волонтерки, с глазами человека, честно выполняющего свой долг, и даже с гордостью.
– Это вашему сыну повестка из моботдела райвоенкомата, – пояснила волонтер, глядя на то, как мать, а она точно знала, что это мать, дико смотрела на повестку, которая обжигала ей руку. – Я обязана вручить повестку лично Игорю Кушникову. Но вижу – его нет дома. Распишитесь о вручении вы.
– Люда, кто к нам с добром или несчастьем? – раздался из смежной комнаты взволнованный сиплый голос, каким говорят старые беззубые люди.
От этого вопроса, а скорее от огненной повестки, у Людмилы Васильевны поплыли перед глазами волонтерша, стена, перекосилась дверь. Мать взмахнула руками, словно обороняя себя от человека, набрасывающего на неё чёрную маску, и грохнулась в беспамятстве на пол.
Волонтер перепугалась, бросилась к несчастной, возопив:
– Воды! – Видно, обучена тому, как надо действовать в подобных случаях.
Из комнаты выкатилась на коляске вся в белом старушка, с такой же белой прической редких волос, остановилась немо перед дочерью не в силах ехать на кухню за водой, принялась истово креститься и что-то шептать беззубым ртом.
Волонтер Лариса, увидев, что обе несчастные в шоке, сама бросилась в мокрой обуви в кухню. Схватила первую попавшуюся кружку, налила из крана воды и мотнулась назад, едва не сбив обезноженную старуху в коляске. Резко брызнув на лицо обморочной, девушка увидела, что та открыла глаза, зрачки же расплылись на всю синь, что говорило не столько о физической боли тела от падения, сколько о душевной.
– Выпейте воды, Людмила Васильевна. Не ругайте меня, я только выполняю свой долг.
– Нечего оправдываться, – отхлебнув воды, стуча зубами о край фарфоровой кружки, сказала Людмила, – я тоже в своё время выполняла долг комсомолки. Гордилась гибелью своего мужа на проклятой Афганской войне. Дура! А теперь вы погоните моего единственного сына в пекло! Не пущу! – Она в истерике разорвала повестку и швырнула под ноги волонтерше.
– Напрасно вы так поступаете, Игоря, если не явится в трехдневный срок, могут посчитать дезертиром. Вам это надо?
– Хорошо, – зло сверкая глазами, но в то же время в изнеможении, сказала мать, – завтра, как только вернётся из поездки, он явится в военкомат.
– Вот это правильно. И все-таки прошу расписаться в циркуляре.
– Помоги мне встать, разлучница, – глухо, с явной враждебностью, сказала мать, – распишусь, все же это пока не похоронка. Одну я получила тридцать три года назад.
Волонтёр, получив расписку, хватая воздух алыми губами, как рыба на суше, торопливо ушла, оставив после себя немое пространство. Людмила Васильевна, всё ещё находясь в трансе, закатила больную мать в комнату, села напротив в кресло и долго молчала, вытирая кулаком набежавшие слёзы, сморкаясь, в поданный матерью платок. Теперь ей было безразлично то, что льёт проливной холодный дождь, не даёт сыну быстро наладить машину и снова пуститься в дорогу, обрадовать её своим появлением здоровым и невредимым, с довольно сносным заработком за длительный рейс. Наконец, она вроде собралась, успокоилась, но интонации голоса не говорили об этом:
– Война в Афгане сожрала моего мужа, Андрея Кушникова. Сколько я слёз пролила в подушку, одному Богу известно. Конфликт на Даманском проглотил отца мужа – моего деверя Антона. Дед деверя, Николай, пропал без вести под Курском. Каждый из них успевал оставить после себя только по одному сыну. О судьбе пращуров пятого колена, тем более шестого, я ничего не знаю. А ты, мама?
– Очень мало. Мы боялись расспрашивать родителей, а они не хотели делиться о прошлом. Спокойнее живётся, когда мало знаешь. Мы, дети той эпохи, безоглядно верили в своё счастье без богатства и богатых. Не надо ничего копать, а молиться, замаливать свои грехи и грехи власти, просить Бога о милости и благости. Слава Всевышнему, теперь всюду храмы, можно свободно ходить и молиться. Я молюсь вместе с тобой, посещая нашу новую церковь.
– Неправда, по глазам вижу твоё лукавство. Ты историк, ты не можешь не знать глубже меня, хотя и я пошла по твоим стопам – преподаю историю. Теперь я вижу, как нам врали о кристальной чистоте большевиков! Я помню твой урок. Ты, молодая и красивая, в юбочном костюме тёмно-сиреневого цвета, стоишь у стола с учебником истории, но в него не смотришь, зная урок наизусть. В стране продразвёрстка, голод. Продотряды везут хлеб в центр. Глава продотрядников Цурюпа, сидя на мешках с зерном в поезде, падает в голодный обморок. Он не смеет взять для себя даже горсть пшеницы, зная, что рабочие на заводах голодают.
Людмила Васильевна звучно высморкалась в платок, сотрясая в гневе руками и, так же гневно смотря на мать, продолжила:
– Я верила в эту чистоту! Слышишь, верила! Верила тебе. Но, как оказалось, эшелоны с зерном на мельницы не попадали, чтобы дать муку и хлеб рабочим. Они шли в порты Одессы, Мариуполя, Новороссийска, Питера. Там отобранное у крестьян продовольствие поступало на сухогрузы, и они уходили в Германию, Англию, словом в Европу, в качестве расчета за предательство интересов Российской империи большевиками.