Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 30)

– Это всего-то от вашего посёлка? – ужаснулся командир.

– Ещё столько же, как нас, поглубже в лес ушли. И всё.

– Командир, я готов. Анечка в сознании. – Семён размотал широкий и длинный жгут, завязал крепко концы, перебросил через плечо. На эту перевязь собирался усадить Анечку и нести перед собой на руках.

– Баба, что со мной? – раздался слабый голосок девочки. Она увидела перед собой усатого солдата в каске, внимательно и не зло смотрящего ей в глаза. Но всё равно испугалась, и глазки её залили обильные и крупные слёзы, а губки скривились и дрожали.

– Ранена ты, сейчас в санбат побежим с хорошим человеком. Помогут там тебе. Не бойся, я с тобой побегу.

– Кровь унялась, давай, сержант, шину на ножку наложим, – сказал командир – и в путь. Как вас зовут?

– Екатерина Георгиевна Нестеренко, – ответила бабушка. – Анечка – Белянина. Отец у неё в ополчении, мать, царствие ей небесное, давно погибла. Преподавала в школе музыку и танцы. Анечка любила танцы и мечтала стать балериной. А теперь что?

Семён осторожно накладывал на ножку шину, чтобы в дороге не болталась и не мешала идти скорым шагом, а закончив, взял из рук бабушки Анечку – веса не почувствовал – худышка, стал пристраивать её с помощью бабушки на перевязь.

Подошли перепуганные бледнолицые и молчаливые женщины с детьми. Командиру показалось, с немым укором, что так долго не появлялись. Он сказал:

– Товарищи, если у кого есть мобильные телефоны, ни в коем случае разговаривать нельзя, а также разводить костры. Враг бьёт по лесу наугад, зная, что всё население бежало ночью в лес. Вам надо либо рассредоточиться, либо продвигаться в нашу сторону без шума.

– Наши мобильники мёртвые, в домах остались. Ни зарядки, ни денег для них нет.

– Нам уходить от жилья никак нельзя, сынки, – сказал седой согнутый годами старик. – Кто нас будет кормить, а там, какой ни есть, харч имеется. Сады дадут фрукты, огороды, что целы остались – овощи, картошку. Деда нам надо схоронить. Тут все скрось родственники. В нашей группе Нестеренки та Белянины. А в той, что тут недалеко от нас, Портновы та Черняки. Гуртом будем выживать, казацким куренем.

Семён слышал последние слова командира и старика, направляясь в сторону просвета сквозь деревья на кромку леса, чтобы максимально быстро двигаться к санбату.

– Екатерина Георгиевна, как вы, успеете за мной? Если нет, то держитесь за мой ремень. Чем быстрее мы доберёмся до хирурга, тем легче будет Анечке.

– Буду стараться, Сёмушка, на ходьбу привычная.

– Вот и ладно, вы, как моя мама, на ноги острая.

Семён вернулся в лес без опоздания. Никого. Двинулся по указанному командиром направлению с условным посвистом. Вышел на конец колка, оставив посёлок сзади. Впереди лежала каменистая степь. По утраченным позициям время от времени били нацисты. На поляне, взбугрившейся скальными выходами метрах в сотне от леса, откуда хорошо просматривалась степь, увидел своих. Перебежал к ним, упал в траву рядом с командиром.

– Прибыл, товарищ прапорщик, Анечку тут же положили на операционный стол. Бабушка при ней. Как у вас?

– Укропы хотят отбить посёлок. Собираются вон в том колке. Передал координаты. Жду арта. Вот-вот рубанут.

Но первыми рубанули по взбугрившимся скальным выходам враги, откуда несколько минут назад радировали разведчики.

– Рассредоточиться! – приказал командир.

Солдаты расползлись. Над степью появилась «птичка» противника.

«Неужели обнаружит?» – подумал Семён, хотя знал, что малые объекты, закамуфлированные под местность, дроны не берут. И точно, «птичка» ушла к посёлку. Противник бил по бугру, где прижались к земле меж округлыми сланцами разведчики, поднял в воздух кучу камней и швырнул на командира. Семён видел, как прапорщик выгнулся и затих. Видел он и то, как пошёл в атаку на БМП противник, стараясь проскочить открытое пространство, по которому откатился утром. Семён прокричал:

– Командир ранен, берём его и отходим к лесу.

Он находился ближе Андрея к прапорщику и по-пластунски направился к нему. С окровавленной головой и замутневшими глазами раненый опрокинулся навзничь, смотрел на товарища и что-то говорил, показывая на неглубокую балку, заросшую кустарником метров в сотне от них. Семён глянул туда. Из кустарника в их сторону гуськом выдвигался полувзвод солдат с синими повязками на руке в шлемах, бронежилетах с автоматами наперевес. Они бежали веером, стремясь отрезать путь к лесу, простреливая бугор.

Командир силился схватить упавшую рацию, но это ему не удавалось.

– Корректируй, – прохрипел он, показывая на рацию.

Семён сунулся к командиру, прыжком преодолевая небольшую скалу, и как подкошенный рухнул на землю, чувствуя кипяток в ляжке.

«Ранен! – пронеслось в сознании. – Сейчас они откроют шквальный огонь по группе».

– Семён, что случилось? – услышал он голос Андрея, в треске автомата бьющего по противнику.

– Я тоже ранен. Отходи с командиром в лес, я прикрою.

– На себя, на себя! – вновь прохрипел командир.

Секунды летели, враг наседал под огнём Андрея и Виктора. Сколько они продержатся в этом открытом месте? Полчаса! Враг сблизится и забросает их гранатами. Командир прав. Семён, морщась от боли в бедре, прокричал в свою рацию:

– «Кукушка», «Кукушка», я «Сорока». Противник пошёл в атаку, срочно дайте залп. – Семён назвал координаты. Через непродолжительную паузу воздух сотряс ад залпового огня. Фонтаны взрывов вспороли местность буквально в нескольких метрах от разведчиков, грозя выкосить их вместе с врагами. Под прикрытием огня батареи окровавленная группа бросилась к лесу, скрылась в нём.

Полуразрушенный посёлок вымер. Всюду сгоревшие дома и хозяйственные постройки, разбитые двухэтажки, а меж ними два брошенных орудия, покорёженные ворота уцелевших особняков, а главное – угнетало безлюдие. В посёлок осторожно входила штурмующая полурота. Группами по двое, трое. Пешие, с автоматами и снайперскими винтовками наперевес, саперы с миноискателями. Броневики пока не нужны, могут напороться на мины, которые нацисты оставляют всюду и в большом количестве. Зачем рисковать. Только после тщательной зачистки улиц и дворов пойдёт техника. Солдаты подсказали разведчикам, где стоит санитарная машина, парни вышли к ней с ранеными, погрузились и по знакомой дороге ушли в санбат.

Солнце стояло почти в зените и хорошо припекало. Раненые чувствовали себя неважно, измучились в переходе. Палаточный санбат, раскинувшийся у лесополосы с натянутыми маскировочными сетями, жил беспокойно, как и вся линия боевого соприкосновения, ни на минуту не прекращал свои хлопоты и ждал очередных раненых. Прапорщик был тяжёл, и его первого осмотрел и обработал рану на голове хирург.

Семён терпеливо ждал, а когда оказался в руках хирурга, среднего роста, плотно сбитого, средних лет человека, спросил:

– Док, как там моя Анечка, что с ножкой? – спросил, хотя уже знал из расспросов персонала, но ему этого мало, как мало одного объяснения того события, какое для человека наиважнейшее, и он раз за разом хочет слышать о нём с подробностями, хотя уж всё знает до мелочей.

– Осколок удалили, но кость повреждена. Отправим в первый Донецкий госпиталь. Думаю, ей понадобится аппарат Илизарова.

– А меня – в Ростов? Я туда не хочу, мне бы рядом с дочкой.

– Посмотрим, что у тебя с бедром, – сказал доктор, – тогда решим.

– Найдётся ли в Донецке аппарат?

– Не знаю. Сейчас они в дефиците.

– В Ростове, если что, куплю для девочки.

Хирург неопределенно пожал плечами и принялся за своё дело.

Рана у Семёна оказалась глубокой, рваной, осколок впился в кость. Хирургу пришлось напрячься, и длительная госпитализация, как и прапорщику Бусину, оказалась неизбежной. После операции Семён лежал рядом с командиром на топчане, где обычно находились раненые в ожидании отправки в Ростов или в Москву. Они оба проспали всю ночь, а утром в комнату несмело вошла Екатерина Георгиевна в больничном халате, поклонилась раненым.

– Вот и свиделись, Екатерина Георгиевна, с нами всё хорошо, а как дела у Анечки? – ободрил вопросом Семён бабушку. – Присаживайтесь на край постели.

– Анечка моя тут пока. Ждём отправки в Донецк.

– Я считаю, ей лучше попасть со мной в Ростов. Там спокойнее и богаче лечение.

– А как же я? Мне с ней лучше бы в Донецк. Может, отец откликнется, наведается. Я просила сестричек позвонить ему. Пока не отвечает. Поди, нельзя отвечать на позиции? Ты говорил, что со звонками на передовой строго.

– Строго. Давайте номер его телефона, я дозвонюсь. Время у меня теперь, как у дурака махорки.

– Вот номер, записывай. – Екатерина Георгиевна назвала номер. Семён тут же набрал его. Ответа не последовало.

– Если жив – значит, на передке, – сказал Семён, – через полчаса повторим. Он увидит, что ему настойчиво звонят, выйдет в безопасное место, ответит. Дело знакомое.

– Спасибо, Семён. Пойду к внучке. Она в соседней палатке лежит вместе с гражданскими. Ждут эвакуацию. Прошу тебя, как дозвонишься, шумни мне.

– Не беспокойтесь, Екатерина Георгиевна, сообщу.

Бабушка ушла, а Семён потерял настроение, ворчливо забубнил:

– Нашёл было себе дочку Анечку, а тут враз лишусь. Она бы мне помогала бороться с самим собой. Устал я от окопов, постоянно дамоклов меч над головой, а мечтается о нормальной человеческой жизни. С семьей, с харчами, с банькой жаркой и всеми прочими мирными сладостями. Я даже рад, что получил ранение, совместимое с жизнью. Отдохну, восстановлюсь и активность моя – на самой высокой планке. Моему деду повезло с ранением под Москвой. Провалялся в госпитале три месяца – миновал самую страшную фазу мясорубки «Тайфуна» и нашего зимнего наступления. Для укрепления тела и духа дед попал в хозвзвод до осени.