Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 24)

Тамара Ивановна откинулась на рулон и ощутила многочисленные слабые, а от того приятные уколы спрессованного сена. Сидела некоторое время, не шелохнувшись, как разведчик, прислушиваясь к далеким, глухим ударам, близко не схожих с громом, достала из карманчика рюкзака бутылку с водой, отпила несколько глотков, из соседнего кармана вынула пакет с огурцами, снятыми со своей грядки третьего дня назад. Огурчик был ядрёный, не успел одрябнуть, и захрустела им без соли. Она любила огуречный запах, частенько делала со свежих плодов примочки на щеки, на лоб, под глазами. Вспомнила о туеске с клубникой, также собранной со своей грядки, обильно присыпанной сахаром, извлекла несколько крупных и спелых, с наслаждением разжевала, подумала, что надо ягоду съесть, как вернутся дети. Где теперь она отведает такой прелести? Увидела через расстояние, как перерастают и желтеют огурцы, как с каждым днём охватывает оранжевый огонь крупные и мясистые плоды помидоров, багровеет сладкий болгарский перец, синеют баклажаны. В саду наливаются яблоки и груши, а сливы через недельку можно брать на стол. И всё это богатство теперь брошено, Валя возьмёт себе сколько-то, своё всё есть на даче. Даже больше, чем у неё на двух сотках. Торговать излишками она не наладится, так и пропадут на корню, как та несжатая полоса в каком-то стихе, уйдёт под снег. Невольные слёзы выступили на глазах, она закачала маятником головой, прося у Господа прощения за брошенное хозяйство. И тут услышала гул тракторов. Поворотилась на звуки и увидела с края покоса трактор с двумя тележками в сцепке, а сзади них сине-лобастый трактор-погрузчик. Он поднимал ухватистыми рогами тюки и аккуратно складывал на телеги.

«Хозяин, – подумала, – прибирает свой труд до места».

Погрузка шла ходко, ворох рулонов на тележках рос, и вот уж работяги в десяти метрах от неё. Тамара Ивановна встала, как бы не придавили. На тракторах увидели человека, остановились, из одного выскочил мужик лет под пятьдесят и направился к Тамаре.

– Здравствуйте, барыня, гляжу с вещами богато, откуда?

– А вы, небось, фермер, хозяин?

– Он самый. Какими судьбами?

– Беглые из Красноармейска, в Донецк тикаем, – Тамара прислушалась к усилившемуся гулу на востоке, – да вот бомбежку услышали с той стороны. Напужались. Никак бой идёт? Я внуков послала доглядеть, недалеко только? Можете вы подсказать, что там за взрывы?

– Всю ночь вот так-то снарядами в Марьинке бьют. Вроде как в неё вошли бандеровцы, так их теперь выкуривают оттуда.

– Вот как! Мы собирались перво-наперво в Марьинку зайти, пригород Донецка, да, видать, война там.

– Война, с неё только разор огребёшь да кровью умоешься. Вчера налетели в село стервятники, КамАЗ мой захапали. Расписку только дали. Ухайдокают машину, как пить дать ухайдокают, эта расписка вернуть машину назад не поможет. Я было заартачился, так мне пистолет под нос. Умыкнули, – сокрушенно говорил фермер.

– У вас грузовик отняли, а я свой дом, хозяйство бросила. Шибко боязно там оставаться с внуком старшеклассником.

– Машина эта – мой хлеб, – продолжал негодовать фермер. – Им, чертям, война мила, а мне она как кость в горле! Вы, говорю, сено заготавливать для скота, что ль, поможете? Нет, а мне к зиме надо корм припасать, чтобы скот не упал. Ко мне же придёте харч закупать. «Мы закупать не будем, – кричат стервятники, – мы просто возьмём, как берём твой грузовик. Небось, ратовал на референдуме за самостийность Донбасса?» Что я мог сказать, поставить против злобной силы? Кулаки свои? И угнали, окаянные, машину. Ладно, мне пора дальше робить, давай уберём твои пожитки с дороги, а то раздавлю.

Он подхватил рюкзак и сумку, перенёс на третью улицу рулонов. И заспешил к своему трактору. Тамара подхватила вещи, сколько смогла, перенесла и за остальными кинулась. Тут и Костя с Таней подскочили.

– Что там увидели? – первый вопрос.

– Трасса километра полтора отсюда, с одной стороны лесополоса тянется. Машины из Донецка не идут, а вот туда многие рвутся. Стрельба то затухает, то снова бьют с обеих сторон. Что этот тракторист тебе говорил, баба?

– Сказал, у него вчера стервятники грузовик захапали. Про Марьинку сказал, что всю ночь там бой гремел. Оттуда, думаю, раненые, что в машине сидели.

– Запросто, – согласился Костя.

– Мой папа их бьёт! – с гордостью сказала Таня. – Он артиллеристом в армии служил. Сержант, командир орудия. Только почему на мои звонки не отвечает? У него сотик свой. Только раз позвонил, когда мама была живая. Месяц назад.

– Причин много, дочка, – неопределенно сказала Тамара Ивановна, не находя того, что оправдало бы молчание. – Придём в Донецк, наведём справки, отыщется папа, верь.

– Я верю. Мама читала стихи одного военного поэта, забыла фамилию, «Жди меня и я вернусь» называется.

– Так это Константин Симонов, он книгу написал «Живые и мертвые» про войну с Гитлерюгой. Кинофильм по той книге сняли. Страшное и печальное. Я несколько раз смотрела, когда в Сибири жила, и когда домой вернулась при Советах. Вам его не видать как своих ушей: киевские власти запретили. Давайте перекусим. Вот ягоду в туеске достала, съесть надо, а то пропадёт на жаре, хотя в сахаре.

Через полчаса, подкрепив силы пищей, путники устремили носы на восток, стараясь держать гул боя в одинаковой слышимости, как утверждал Костя, в трёх километрах, с частыми остановками для обзора нового отрезка пути, что резко снизило скорость продвижения к цели.

Расчет Кости оказался верным. Путники опасливо брели по бездорожью, дуга оказалась приличным гаком, как шутил Костя.

– Насколько же у тебя гак тянет? – с улыбкой на губах спросила Таня. Она приободрилась после того, как решила, что из пушек бьёт по нацистам её папа, что вполне может быть.

– Примерно километра на три, а если учесть, что мы крадёмся, мелко шагаем, на целые пять.

– Главное, чтобы мимо Донецка не проскочить.

Донецк беглецы не проскочили, он слишком велик, без малого миллионщик, но вечером вышли на восточную часть Марьинки, где в смолкнувшей пальбе столкнулись с бойцами ополчения миномётного расчета. Между высокими и ветвистыми тополями на невысоком взгорке стоял грузовик, а в кузове находилось грозное орудие, высоко задрав дуло. Оно смотрело в сторону города с панорамой многоэтажных притихших зданий без светящихся электричеством окон, закрывая обзор. Возле миномета находились два бойца в касках и что-то делали, третий подавал какой-то тяжелый ящик. Четвертый находился возле кабины, он-то и увидел идущих к ним гражданских, вышедших из-за длинного амбара, и дал отмашку рукой, что означало: «Стоять на месте!» И тут же подтвердил свою команду голосом:

– Стоять, ни шагу вперед! Командир, гражданские!

Таня, поняв, что перед ними русские артиллеристы, швырнула свою сумку на землю и бросилась на первого бойца со слезами на глазах.

– Я верила, что встречу вас, вы знаете моего папу, он тоже артиллерист, ушёл в ополчение? – едва ли не в истерике закричала она.

– Стоп-стоп, девушка, – спрыгнул из кузова на землю командир с погонами старшего сержанта, – откуда вы взялись?

– Беженцы из Красноармейска, вы знаете моего папу?

– Как фамилия папы?

– Артамонов Виктор Петрович, он с вами?

– Нет, мы минометчики, он с пушками стоит за речкой Осыковой.

– Тётя Тома, Костя, папа мой жив, жив, жив! – У Тани из глаз хлынули такие обильные слёзы, что всё лицо тут же стало мокрым, как от ливневого дождя, а девушка не замечала их, ухватилась за руку минометчика и стала неистово прыгать и смеяться, не унимая счастливые рыдания. – Как я рада, как я счастлива! Отведите меня к папе! Костя, я пойду разыскивать папу!

– Девушка, да подождите вы, давайте разберёмся, пока затишье. У вас есть документы? – спросил командир.

– Конечно, – подошла к бойцам взволнованная Тамара Ивановна не только встречей со своими, но от возбужденного поведения Тани, близкого к истерике. – Это мой внук Костя, Таня его одноклассница, я Тамара Ивановна Черняк. Паспорта в сумочке. Костя, сними с меня рюкзак, она там.

Костя проворно сдернул рюкзак, раскрыл верхний клапан, извлек из глубины вместительный кожаный ридикюль, подал бабушке.

– Вот смотрите, проверяйте!

– Меня больше интересует паспорт девушки. Так, Татьяна Викторовна Артамонова, место рождения Красноармейск, 1998 год. Всё сходится. Давайте наберёмся терпения и решим вопрос с нашим командиром батареи. Мы покидать расположение не имеем права, тем более сопровождать на боевую позицию посторонних.

– Я не посторонняя, я дочь сержанта Артамонова! Я сама разыщу папу!

– Вас задержат и на батарею не пустят, там горячо. Вы случайно вышли на нас, потому что мы поменяли позицию, пристрелянную противником. Комбат вот-вот подойдёт и, возможно, отправит посыльного.

– Таня, надо подчиниться словам командира, – сказал Костя. – Главное – твой папа отыскался, жив и здоров!

– Танечка, дочка, успокойся, скоро ночь, куда ж бежать в темень. Утро вечера мудренее. Подождём второго командира.

– Располагайтесь в этом здании, видимо, какой-то склад. Там есть люди. Как комбат появится, я дам знать, – командир козырнул и вернулся к своему делу.

– А не обманете? – вслед ему, как надрывный плач, крикнула девушка.

– Таня, мы серьезные люди.

Комбат приехал на позицию минометчиков на джипе, Таня увидела его первая, поскольку сидела на ящиках на углу здания, которое действительно оказалось складом строительных материалов с обширным огороженным двором со стороны города. Боевая, ослепленная орудийным противостоянием Марьинка к этому времени утонула в ночной пугающей тьме с потушенными уличными фонарями. Не светились окна домов, стоящие неподалеку, очевидно, обесточенные централизованно, чтобы не давать националистам цели. Комбат тоже ехал с потушенными фарами, только тускло светились подфарники, не способные указывать дорогу, скорее всего, как ориентир для встречного транспорта, чтобы не столкнуться.