Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 23)
Тамаре Ивановне по-прежнему не спалось не потому, что ныли от усталости ноги, не от того, что тихонько перешептывается молодежь, и не потому, что под боком не мягкий пружинистый матрас, а от переполненных чувств, вызванных кровавой расправой на дороге и неизвестностью перед завтрашним днём. Никто ей не подскажет, не укажет того, что впереди ожидает, ни цыганка на картах, ни иная ясновидящая: жизнь вскипела от националистического перегрева власти, горе неудержимым селем хлынуло в народ, в города. Для неё, Тамары Черняк, если откровенно, как на духу, не нужна боевитая самостийность ни западников, ни восточников. Главное: не трогайте народ, дайте ему жить спокойно, со своими обычаями, укладом, языком, домом. Одни не дают, другие не соглашаются. А кто крайний? Мы, да тот застреленный молодой мужик, да пропадающие без вести женщины, коих могилы скопом находят под Красноармейском. Не в бровь, а в глаз старинная поговорка: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.
У Тамары Ивановны бок затек скорей всего от дум невеселых. И все же похвалила себя за осторожность движения по полям. Пойди по дороге, могли первые попасть под пули. Не стали бы разбираться, кто такие, им и так ясно – тикают, а значит, враги. На мушку их! С самого начала Тамара Ивановна убедила себя в том, что подсказал такую меру Господь, исподволь, хотя вытекло решение из жизненного багажа, от той осторожности, какую воспитала в ней мама своим молчанием о прежней тяжелой жизни в разруху после Гражданской войны, в глухие годы коллективизации крестьянства и репрессий. Только и всего-то знала Тамара, что мама из крестьянской зажиточной семьи. Кто на таких богатых землях с таким теплом солнечным перебивался с хлеба на воду? Никто, разве что самый последний лодырь. Правда, знала, как исхудавшую девицу неженатый Иван Черняк в начале тридцатых годов увидел на свалке, собиравшую отходы пищи и выброшенные вещи. Сердце сжалось у парня, приютил девицу, накормил, отмыл в бане, и запала она ему в душу, в сердце своей красой, оставил в доме, а потом женился на ней. Первенец сын появился, впоследствии непутевый, Оля, самая старшая сестра, перед войной родилась, потом Раиса с Валей. Она, Тамара, последняя. Кто ж будет о такой печали хвастаться да рассказывать, это не на тройке разъезжать по кабакам, живо на злой язык попадешь, а через него в те суровые времена в лагеря загремишь, на сталинские стройки. Лучше уж помалкивать, жить немтырями со своей тайной молодости.
Тамара долго не могла сомкнуть глаз, уж огонёк потух, и дети прикорнулись друг к дружке. Она встала, накрыла их легким одеялом и снова улеглась на свою лежанку, на этот раз тоже укрыв себя халатом. И кажись, задремала, забылась, содрогаясь от кошмарных сновидений, а проснулась от сорочечного стрекота, донесшегося с ветки дуба. И увидела, как солнце выкатилось огромное, красно-малиновое, по приметам на ветер. Окрасило далекую вереницу узких, вытянутых вдоль горизонта облаков и пустилось в путь, зовя к делу каждого крестьянина, и уж тем более путника. Тамара Ивановна глянула на сладко спящих внуков, пожалковала, что пора прерывать сон, завтракать да трогаться по холодку, по-новому бить ноги по бездорожью. Она немного помешкала и решительно подошла к детям, тронула Костю за плечо.
– Просыпайся, Костенька. Кто рано встаёт, тому Бог даёт!
– Который час? – не открывая глаз, спросил внук.
– Час ранний, но лучистый, степь озарена божественным светом, самый раз просыпаться, за дело браться.
Юноша откинул с себя одеяло и резким рывком со спины встал на ноги.
– Опля, баба! – и бросился в сторону балки, что кучерявилась невысоким кустарником в сотне метров, а за ней, как оказалось, свинцово лежал в низине пруд на речке Осыковой.
Как в песне поётся: были сборы не долги… Путешественники, позавтракав всухомятку, наладились на ход, собираясь войти в село, пополнить запас воды у колонки, да осеклись: из улицы скрытой изумрудом садов вынырнула грузовая машина, борт которой размалеван под флаг Украины. Знакомая, только без тента, с торчащими переломанными дугами, сидящими у кабины перебинтованными мужиками в камуфляжной одежде.
– Божичко ты мой! Раненые, воздал недругам Всевышний за вчерашний разбой! Но кто им всыпал, и где? – первой воскликнула бабушка.
– За мамочку мою долг! – злорадно выпалила Таня. – Ополченцы с моим папой!
Машина, гремя чем-то и щелкая, на невысокой скорости прошла мимо метрах в полсотни от группы, готовой в любую секунду зайцами сигануть в степь.
– Где-то ночью шёл бой, – уверенно предположил Костя. – Раненых, что сидели, пятеро. Наверное, в кузове есть лежачие. Это им не безоружного терзать. Получили по мордам!
– Показали наши хлопцы, где рукав к рубахе пришивается, – удовлетворенная прокатившимся зрелищем перед глазами, молвила Тамара Ивановна. – Только куда нам-то идти, как бы на бой не напороться?
– Бой, баба, далеко шёл. Без гранат, пушек и минометов не обошлось, а мы канонаду не слышали.
– Спали без задних ног, вот и не слышали, – не согласилась Таня.
– Не потому. Я точно знаю, выстрел пушки среднего калибра слышен в степи на пять километров. Это на ровной местности. Между нами и боем лежит село. Дома и деревья очень глушат звуки.
– Куда ж нам бежать?
– Пройдём это село, наберём воды и прежним курсом: в обход по бездорожью, баба.
– Согласна, давайте-ка швыдче!
Костя оказался прав. После того как путники наполнили емкости водой из колонки, прошли по центральной длинной, как кишка, улице и покрыли по бездорожью километра два, Костя, а за ним и Таня уловили невнятный гул, то возникающий, то затухающий. Оба насторожились: на небе ни тучки, ни облачка, а густые травы стояли не шелохнувшись, штиль. Откуда неизвестные звуки, загадка. В стороне, насколько хватал глаз, лежали лобастые рулоны сена из люцерны. Здесь, где они шли, люцерны с желтым бисером соцветий тоже хватало, красными каплями красовался клевер, кустисто стоял донник с золотистыми шпагами цветов, аромат которого приятен, но продираться через это густое разнотравье тяжело. Костя брёл впереди, за ним Таня, протаптывая стежку, приотстав, тянулась Тамара Ивановна, схватив обеими руками лямки рюкзака, отяжелевшего, словно набитого песком. Она второй раз отвергла предложение внука выйти на дорогу, раз и навсегда отрубая соблазн легкого пути.
Костя остановился, прислушиваясь, повел головой и сквозь треск кузнечиков вновь уловил далекий гул. Взрывы!
– Я тоже слышу стрельбу, – сказала возбужденно Таня.
Подошла бабушка. Увидела сосредоточенные лица ребят, спросила:
– Что слухаете?
– Баба, до Марьинки осталось пять километров, а то и меньше. Оттуда доносятся взрывы снарядов и мин.
– Я ничего не слышу. Ошибся, небось?
– Нет, баба, Таня тоже слышит удары.
– Да, тётя Тома, там идёт бой! – показала она в сторону востока, в недалекий степной горизонт.
– Куда ж нам теперь податься? – взволнованно спросила баба, вытирая пот со лба платком. – Присядем да подумаем, как нам быть?
Она сняла с плеч рюкзак, тяжело уселась на подставленную внуком сумку, глубоко вздохнула.
– Будем и дальше зоркими и осторожными, чтобы не нарваться на бандеру проклятущую. Чтоб они в ад попали, да в смоле кипели за взорванный мир наш православный. Трудно бежать по такой травище, хоть бы к обеду к Марьинке выйти.
– Впереди скошенный луг, баба, он тянется полосой далеко. По нему легче топать.
– Легче, да и мы виднее.
– Никому мы сейчас, баба, не нужны. Там сено в рулонах лежит густо. Если что, спрячемся. Мне ясно одно: Марьинку обходить придётся стороной. Крюк давать.
– Нам деваться некуда, два крюка обогнём, коли так безопасней окажется. Ну, пошли, мои хорошие, Бог нам в помощь!
Чем ближе подходили к городу беглецы по длинному километровому, а то и более лугу с рулонами сена, тем явственнее слышалась канонада боя. Особенно взрывы.
– Вот и я, глухая тетеря, слышу бомбежку. Знать бы, сколько осталось да Марьинки, да обогнуть бой. Не дай Бог угодить под снаряды.
– Под снаряды не угодим, кто будет по лугам стрелять, а вот с украми можем столкнуться, – сказал Костя, – взрывы четко слышны. Километра три осталось. Мы акустику и баллистику в школе проходили. Разреши на разведку сходить?
– Не смей об этом даже думать. Заворачивай так, чтобы держаться, как ты говоришь, в трёх километрах от взрывов, коли у тебя глаз алмаз, а ухо золотое.
– Я согласна с Костей, – поддержала Таня друга. – Разведки, тётя Тома, не надо бояться. Разведка на войне стоит дорого, спасает многие жизни солдат. Мы даже толком не знаем, где проходит автострада на Марьинку. Может быть, нам её пересекать придётся.
– Резон в ваших словах есть. Надо пошукать ту дорогу, где она? Посмотреть издали, кто по ней катается?
– Тогда мы на разведку? – Костя остановился, поставил сумки на жнивье возле рулона сена, приятно пахнущего, и такого сытного, что хоть сам жуй, снял рюкзак, помог освободиться от груза Тане и бабушке. – Отдыхай тут, ба, и не переживай за нас. Нам полчаса вполне хватит, чтобы осмотреться.
– Смотри, Костя, осторожно, не высовывайтесь, полчаса даю, не больше.
Ребята бегом пересекли скошенный участок луга, окунулись в разнотравье по пояс, сбавили темп хода и вскоре увидели густую лесополосу вдоль предполагаемой автотрассы Запорожье – Донецк. Канонада временами стихала, что настораживало, и вновь не густо, но отчетливо лопались взрывы.