Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 55)
В Венгрии это необдуманное заявление вызвало совершенное охлаждение, всеобщее недовольство и настолько отвратило всех от лояльных фраз касательно шапок и тряпок, что венгерские солдаты целыми ротами начали перебегать к неприятелю еще до генерального сражения.
Чехи же проявили готовность закрыть оба глаза на роковые слова монарха, оставить их без внимания, и более того: долгие годы находившиеся в оппозиции к венскому правительству чехи теперь вдруг взяли его сторону; его заботы стали их заботами, и настроение, охватившее Чехию, можно без преувеличения назвать воинствующим патриотическим восторгом. Чехи моментально сделались патриотами Австрии; следует, правда, наперед сказать, что длилось это недолго и в истории Австрийской империи такой взрыв чешского энтузиазма был последним.
Что послужило причиной такого настроения? Просто то, что пруссаки были еще неприятнее чехам, чем австрийские немцы, и то, что эти пруссаки готовились вторгнуться в их, чешскую, землю. Сотни лет чехам отказывали в праве называть землю, на которой они живут, своей родиной; теперь им представилась возможность сражаться за эту родину, и это наполняло их восторгом. Пражская организация «Сокол» постановила сформировать собственный отряд для защиты родины и была горько оскорблена, когда венское правительство без всяких объяснений запретило это. А жители селений у подножья Крконошских гор произвели нешуточные военные приготовления, чтобы «встретить пруссаков как полагается». Как во времена гуситских войн, крестьяне «прямили» косы, обивали цепы железными полосами, и затея эта была пусть романтическая, но никак не наивная, потому что если регулярная австрийская армия не желала или не умела помешать неприятелю пройти пограничные перевалы, то это собиралась сделать горстка сельских цепников. Однако правительство пресекло и эти попытки; кабинет министров высказался в том духе, что не следует доверять оружие чешскому гражданскому населению.
Тем не менее энтузиазм не остывал, не увядал, и проводы добровольцев происходили при огромном стечении народа. На афишных тумбах наслаивались один на другой патриотические лозунги, приказы, запрещения, призывы и воззвания, город содрогался от грохота подвод и орудийных лафетов, от лошадиного топота, от грома турецких барабанов; роты солдат под ликующий рев улицы с трудом продирались сквозь возбужденную толпу; каменный мост над путями Главного вокзала с рассвета до ночи облепляли зеваки, глазеющие вниз, на непрерывно отходившие эшелоны, набитые солдатами с бантиками на груди, с зелеными ветками, сунутыми за кокарды кивера. Крики «Наздар! Слава! Да здравствуем мы!» заглушали шум поездов и пронзительные вопли военных фанфар; чу — из одного вагона донеслось протяжное пение: «Где родина моя?..»
Но чем больше отъезжало войск, тем недовольнее становился народ — отчего так долго все тянется, отчего опять больше слов, чем дела, отчего до сих пор нет никаких известий о блестящих победах наших ребят, о разгроме пруссаков. Вся жизнь протекала на улицах под открытым небом — домой уходили лишь для того, чтоб забыться коротким нервным сном; все думали каким-то общим восторженным мозгом, чувствовали общей истеричной душой, до сумасшествия восприимчивой и нетерпеливой, склонной к внезапным взрывам восторга и отчаяния. Гимназистов прежде времени распустили на каникулы, и по пражским улицам потащились сельские телеги с чемоданами и перинами школьников, а в окнах школ, превращенных в казармы, появились головы только что записавшихся добровольцев, счастливых, даже одуревших от преклонения и любви, которыми их буквально душили. Достаточно было одному из молодцов крикнуть: «Ничего, мы им покажем, где раки зимуют!» — и улица разражалась ликованием, девушки в окнах посылали воздушные поцелуи; было легко, слишком легко стать прославляемым героем, и сама эта легкость была упоительной. Не менее легко было ослеплять остроумием. Кто-то наспех сложил насмешливый куплетец о Бисмарке; куплетец, если судить здраво, был попросту идиотским, но имел необычайный успех; дня не прошло после его сочинения, как его уже распевали на всех улицах, во всех трактирах, где пожилые горожане шумно воевали над пивными кружками:
9
Наконец-то, наконец события начали разворачиваться. В середине июня газеты сообщили, что пруссаки вторглись в Саксонию и что вечером к пражскому вокзалу подойдет первый транспорт с ранеными. Каменный мост над путями грозил рухнуть под тяжестью толп, и если раненые саксонцы избежали смерти на поле боя, то теперь их вполне могли смять на пражских улицах. Бедняги были ошеломлены восторженной встречей, не понимали, за что их так чествуют пражане, и пражане этого тоже не понимали. А на другой день в Прагу прибыл саксонский король Иоганн и остановился в отеле «У золотого ангела» на Целетной улице, где за несколько дней перед тем поселилось его семейство — королева с необозримой толпой принцесс и принцев, а также государственный министр Саксонии барон фон Бойст, роковой человек, которому удалось уничтожить Саксонию, сделав ее союзницей Австрии в войне с Пруссией и которого, как мы увидим далее, ждала еще одна роковая роль, а именно уничтожение Австрии.
В следующие дни на улицах Праги появились бледно-голубые мундиры саксонских солдат — уже не раненых, здоровых, вполне боеспособных; тогда в городе воцарилась напряженная, невыносимая тишина. Что происходит? Вошли ли пруссаки в Чехию? Мы побеждаем? Или терпим поражение? Газеты молчали. Двадцать пятого июня пришла весть о том, что австрийская армия одержала победу в Италии под Кустоццей; во второй половине дня в специальном выпуске была опубликована телеграмма о продвижении пруссаков по территории Чехии.
Итак, стало по крайней мере ясно, что пруссаки перешли пограничные горы и Бенедек не отразил врага. Но он, без сомнения, поступил так умышленно, чтобы заманить пруссаков в ловушку и там истребить, уничтожить, превратить в кашу, изрубить в котлету — вместо того чтобы (гениальный стратег!) просто отогнать их от границы и дать неприятелю, невредимому, лишь слегка поцарапанному, возможность собраться с силами и ударить вторично. Бенедек, твердила толпа, он себе на уме, верьте ему, старая лиса хорошо знает, что делает, да и наши ребята не лыком шиты. И в самом деле — уже вечером подоспело известие, будто где-то под Мниховым Градиштем произошла битва и неприятель частью побит, частью взят в плен, причем до последнего человека.
Днем позже все эти слухи были подтверждены первыми телеграммами о победах австрийского оружия.
Нельзя было не верить столь определенным сообщениям. Отзвуки ликования пражских улиц были слышны даже на вершине Петршинского холма. Австрийское оружие одержало победу на чешской земле, благодаря чешским войскам. Теперь-то уж венское правительство не посмеет больше игнорировать права чешского народа и отклонять чешские требования, теперь-то мы дождемся автономии, теперь-то Вена поймет наконец, как мы нужны и важны. С конца июня тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, с этого славного исторического месяца начнется жизнь нашего народа, — жизнь полная, ничем не ограниченная, в одном ряду со всеми цивилизованными и свободными европейскими народами; только теперь, почти через двести пятьдесят лет, будут устранены последствия нашего поражения на Белой горе. Такое мнение разделяли самые заядлые скептики, самые недоверчивые пессимисты. Невозможно было не заразиться всеобщим радостным опьянением. Театры — и чешский и немецкий — объявили в тот вечер бесплатное представление. Оба здания ломились от публики, но играть было нельзя, зрительный зал то и дело разражался кликами в честь победителей.
Однако в последующие дни известия не поступали, газеты печатали только какие-то побасенки, вроде того, что будто бы в бою под Находом один солдат в разгар атаки увидел вдруг в траве четырехлистник клевера, поддался искушению и наклонился сорвать его, а в этот самый момент над головой его просвистела пуля, и так обыкновенный клеверный четырехлистник спас его молодую жизнь. Или о том, что будто в Иозефовский лазарет принесли тяжело раненного драгунского офицера, некоего В. фон Г., вместе с его спасителем — собакой. Дело было так: после битвы В. фон Г. пропал без вести, и его верный слуга отправился искать его на поле боя с не менее верной собакой, которая, руководясь безошибочным инстинктом и нюхом, нашла тяжело раненного хозяина под грудой мертвых тел. Самое трогательное и занимательное во всей этой истории было то, что совершенно то же самое приключилось с господином В. фон Г. семь лет тому назад, в бою под Сольферино: он так же был ранен и завален трупами и так же разыскан исключительно благодаря своей собаке.