Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 57)

Мартин «обмозговал» все до последней точки, и, в общем, он ни в чем не ошибся; однако для того, чтобы идеальные его замыслы и планы могли воплотиться в жизнь, потребовалась помощь Валентины, причем не только ее деньги, но и личное ее участие в деле — и Валентина не отказала в этом. Благодаря ей отец Мартина, до той поры упрямей мула, стал мягким как воск. Когда Мартин впервые — по железной дороге, конечно, — привез Валентину в Рокицаны представить родителям и ввести в семью, батюшка и матушка несколько испугались ее, оробели; матушке Валентина показалась слишком старой, батюшке — больно уж сиреневой; матушке — излишне полной, батюшке — чересчур важной; матушке — щеголихой, батюшке — очень уж городской, и обоим — слишком накладной, дорогой и капризной. Но когда выяснилось, что Валентина умеет говорить по-ихнему, когда она, по привычке, сняла свой городской наряд и переоделась в матушкино платье, когда увидели, что она, пусть богатая и роскошная, а умеет и корову подоить, — оба старика были завоеваны. Они и оглянуться не успели, как Валентина уже величала их «маменька» и «папенька», матушке она помогла чистить картошку, а батюшке, зная от Мартина, что старик в последнее время страдает извечным возчицким недугом — астмой, привезла из Праги картузик кореньев, которыми надо было курить и вдыхать дым, отчего старому Недобылу действительно полегчало. Одним словом, Валентина делала все возможное, чтобы привлечь стариков на свою сторону, и это ей удалось в такой мере, что она очаровала не только их, но и самого Мартина, чья любовь, если это возможно, возросла, а желание усилилось.

— Хороша, а? — сказал он отцу, выйдя с ним вечером за порог, во двор, где пахло лошадьми и холодным вечерним дымком; в это время Валентина с матушкой, перебивая друг друга, вели в избе оживленный разговор — о повидле, о черничном варенье, о мариновании грибков и огурчиков, а также о том, как — рецепт Валентины — сохранять сливы в винном уксусе, чтобы можно было и среди зимы делать кнедлики со свежими сливами, посыпанные творогом и маком.

— Хороша? — спросил Мартин, и отец кивнул:

— Хороша.

Через некоторое время он повторил: «Хороша!», затем пригладил и подкрутил свои белые, как крылья голубя, усы, после чего в третий раз молвил: «Хороша!»

И Мартин чуть не лопался от гордости и счастья.

Два дня провела Валентина в Рокицанах под крышей Мартинова дома, и это были два дня бурного, непрекращающегося успеха; одно лишь облачко, с точки зрения матушки довольно огорчительное, омрачило этот успех: красавица нареченная Мартина познакомилась и сдружилась не только с достойными, безупречными соседями Недобылов справа, с торговцами лошадьми, она завоевала и опутала не только пани-маму Ружичкову, но сблизилась — подумайте! — с угрюмыми соседями слева, с теми самыми, которые распяли господа Иисуса Христа.

Матушка Недобылова буквально ахнула от испуга, когда выглянула в окно и застала свою будущую сноху за оживленным разговором со старухой Коминиковой, сгорбленной, крючконосой и высохшей, как баба-яга. И разговор был, видно, очень интересный, потому что клюка, с которой, как уже было рассказано, старая Коминичиха так ловко обращалась, прямо жила в ее руке, словно срослась с нею; уже не клюка это была, а какой-то чудовищно длинный тощий палец, и Коминичиха размахивала им перед грудью пани Валентины, как обычно в беседе размахивают указательным пальцем.

Видела это не одна матушка Недобылова, но и пани-мама Ружичкова, которую, как нарочно, черт понес полоскать белье на речку, — и к вечеру уже весь городок был извещен, что Мартинова невеста водит компанию с той, которая колотит христианских детей, бросая в них клюку, а по субботам, справляя шабаш, читает «Отче наш» задом наперед. Несколькими годами позднее легенда о проступке Валентины была дополнена преувеличенным утверждением, будто Мартиново богатство пошло именно оттуда, из домишка старой Коминичихи. Однако кое-что в этом утверждении было справедливо.

Дело в том, что когда Валентина завязала с Коминиковой разговор об их торговле козьими и козлячьими шкурками, она сказала:

— Ну, знаете, никто меня не убедит, что так и надо делать, а иначе никак нельзя… Да ведь это же сущая нелепица — продавать шкуры в Лейпциг, а потом чтоб наши же покупали их в Лейпциге, — до чего нескладно!

Коминикова возразила: мол, нескладно-то оно нескладно, да так уж повелось; по всей Австрийской империи скупщики отправляют товар в Лейпциг, она сама, Коминикова, знает таких скупщиков дюжин пять, по большей части это люди из ее и мужниной родни — и все они имеют дело с Лейпцигом, и только с Лейпцигом, потому что Лейпциг платит — не много, ой-вей, куда там, скудно платит Лейпциг за такой ценный, кровавым потом добытой товар, — но хоть платит надежно, хоть быстро выплачивает ту малость, ту чепуху, которую дает за товар, так что всегда заранее знаешь, что, правда, ничего за свои труды не получишь, зато уж знаешь это с точностью до крейцера. Они, Коминики, дерут шкуру с дохлых коз, а Лейпциг дерет шкуру с живых Комиников, но тут уж ничего не изменишь, потому что ни в Праге, ни в Вене никто не занимается скупкой невыделанных козьих кож. Перчаточников в Чехии хоть пруд пруди, вон хотя бы вся Книнская область только перчаточным промыслом и кормится, но кожа для каждой лайковой пары, что попадает к мастеру, а потом в магазин, обязательно должна сначала проделать путь из Чехии в Лейпциг, а уж из Лейпцига обратно в Чехию. Такой уж тут «браух», обычай такой.

Вот примерно все, что поведала старая Коминичиха Мартиновой невесте, и это смиренномудрие старухи, жестоко испытанной и битой жизнью, не заронило в голове пани Валентины никакой мысли — разве только ту, что если быть евреем — несчастье, то быть бедным евреем — настоящая катастрофа. Но не толковать же до бесконечности о козьих шкурах — и Валентина спросила Коминичиху, что это за блюдо такое «шоулет», говорят, оно очень вкусное, только тяжелое, и от него живот пучит. Тут Коминичиха, такая разговорчивая, вдруг замкнулась и ответила неприязненно, что, насколько она знает, «шоулет» в самом деле вещь вкусная, а только сама она не помнит, каков он на вкус, а уж тем более не знает, из чего его готовят, потому что такие бедняки, как они, Коминики, не в состоянии позволить себе подобную роскошь; и о том, что от «шоулета» живот пучит, она тоже ничего не знает, а знает только, как живот от голода подводит, как в животе урчит и кишка кишке кукиш кажет.

Вот и вся беседа между пани Валентиной и старой Коминиковой, возбудившая столько пустых пересудов в Рокицанах; далекая от того, чтобы стать причиной крупного богатства Недобыла, она не была даже ни достаточно приятной, ни откровенной в общечеловеческом смысле. Только годом позже, когда Мартина начала занимать идея комиссионной торговли, которую можно бы завести при экспедиторской конторе, и он стал подыскивать подходящий для этого артикул, пани Валентина припомнила свой разговор во дворике Комиников, и по ее замыслу Мартин устроил в Комотовке оптовый склад невыделанных кож. Однако это дело, хотя и довольно успешное, отнюдь не сделалось главным источником недобыловских доходов, оно было лишь одним из ручейков, притекавших в их кассу. Таким образом, значение всей этой мышиной возни оказалось совершенно несоизмеримым с решительным и решающим успехом, которого Валентина добилась у родителей Мартина.

Загвоздка заключалась в том, что если б старик заупрямился, — что он делал охотно и часто, — все планы его сына пошли бы насмарку, поскольку Мартин, как нам известно, еще не достиг совершеннолетия и ему надо было ждать еще полтора года, пока закон признает его взрослым и правомочным. Отложить на полтора года то, что давалось ему в руки уже теперь, упустить восемнадцать драгоценных месяцев, исполняя дурацкую прихоть отца, — а отец имел право до двадцатичетырехлетнего возраста придерживать сына при своем ремесле, которое дышало на ладан, — было равносильно отказу от всего задуманного. Но могущественному очарованию Валентины и ее деньгам, которые она готова была вложить в Мартиново дело, удалось сломить упрямство старика, и вот однажды вечером, за штофом сливовицы, Леопольд Недобыл, растроганный, с дрожащим подбородком, согласился перед богом и властями предержащими освободить Мартина из-под своей отцовской воли и признать его совершеннолетним. Старик, правда, еще поломался, когда Валентина, привыкшая ковать железо, пока горячо, принесла бумагу и чернила, дабы отец письменно подтвердил таковое свое благородное решение, но все-таки сделал, как она хотела, — после того как Мартин, письменно же, обязался взять в аренду его, старика, фургон и лошадей, внеся одновременно восемь сотен и выплачивая затем по триста пятьдесят гульденов в год, причем вплоть до смерти обоих родителей, Леопольда и Марии Недобылов, независимо от того, кто протянет дольше — родители или кони. На этом последнем пункте батюшка стоял твердо и сам сформулировал его, как приведено.

Договор этот положил конец старинной рокицанской извозной фирме; едва-едва не настал конец и молодой, сыновней фирме, не успевшей еще родиться. А произошло это потому, что Мартина страшно взбесило отцовское, как ему казалось, вымогательство, и он бледнел и краснел, переписывая и подписывая документ, а очутившись наедине с Валентиной, дал волю своему негодованию и принялся упрекать свою нареченную, почему она поддержала старого живодера; ах, не следовало ему так говорить, нет, не следовало! Валентина ему всыпала по первое число. Она, мол, всегда знала, что он за грош готов себе колено просверлить, но чтобы он был таким бесчувственным эгоистом, каким он показал себя сейчас, — это для нее новость. Значит, он только о себе и думает, о себе да о своем деле, и ничего другого нет в его башке, он даже не позаботился обеспечить старых родителей, дать им покойную старость, фу, срам какой! Неужели она, чужая, жалеет его родителей больше, чем он сам? А как он думает, на что им жить, когда он уйдет, отделится, после того как батюшка отдал ему все свои сбережения на покупку Комотовки, которую Мартин называет своей собственностью? У бедных стариков ничего не осталось, кроме упряжки, да и ту Мартин хочет получить задаром! Она, Валентина, собиралась выйти за Мартина потому, что считала его порядочным человеком, но теперь она видит, как сильно в нем ошиблась.