Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 46)
И Борн, поцеловав жену в лоб, надел сюртук со шнурками, висевший на спинке стула, и ушел бодрым, пружинистым шагом, чуть поскрипывая новыми лакированными туфлями.
КОМОТОВКА
1
Пролетка, в которую села пани Валентина, защитившись от жаркого июльского солнца сиреневым зонтиком, миновала Индржишскую башню и пересекла всю Сеноважную площадь, пыльную и безлюдную, с огромным восьмираменным фонарем-канделябром, одиноко торчавшим посреди пустынного булыжного пространства. Здесь кончалась Прага; на восточной стороне площади поднималась городская стена, массивная, вызывавшая всеобщую ненависть, поросшая поверху серо-зелеными тощими акациями и пробитая сводчатым туннелем так называемых Новых ворот.
Ворота эти, чей тяжелый, массивный портал был украшен имперским орлом, змеевидно подъявшим обе свирепые головы над грубым сводом въезда, тщательно охранялись, хотя в ту пору это уже потеряло всякий смысл, потому что в нескольких шагах оттуда стена была основательно разрушена, проломлена, рассечена подъездными путями Главного вокзала. Там, промеж двух бастионов, на пространстве, освобожденном от валов, поблескивала сеть рельсов, там свободно проезжали, маневрировали поезда, там пыхтели и дымили своими воронкообразными трубами паровики, там свистели в свистки, и махали флажками, и перекликались грубыми голосами люди в синей форме. Так средневековье, воплощенное в древних стенах, буквально скрещивалось в этом месте с самым пока что совершенным из всего, что принесло начало века разума; здесь отжившее, существующее лишь по инерции, сталкивалось с наступающим, ломающим преграды; здесь переплетались технические достижения старой и новой эпохи, здесь настоящее бесцеремонно пробивалось сквозь препятствия, выставляемые прошлым. И в то время как по вечерам крепко запирались въезд и выезд Новых ворот, неподалеку от них, через пролом в стене, где был переброшен каменный мост, без помех и печалей в город и из города проходили ночные поезда, набитые людьми и товарами. Так было в шестьдесят третьем году, на который теперь устремлено наше внимание, и так должно было быть ещё долго, а с точки зрения короткой человеческой жизни просто очень долго — целых одиннадцать лет, вплоть до окончательного сноса стен.
Итак, через эти-то бесполезные ворота, охраняемые двумя полицейскими и одним акцизным чиновником, сборщиком пошлины на продукты питания, и проехала пани Валентина; миновав их, она очутилась в неприютной холмистой местности, замкнутой с севера продолговатым хребтом горы Витков, которую еще называли Жижков холм, или, на ломаном немецком, «Жижкаперк», а с востока — вздыбившейся извилистой чредой выветренных скал и пригорков, поросших кустами и кое-где жалкими виноградными лозами, остатками некогда процветавших виноградников. Переход был слишком резок: по ту сторону ворот — мощеные улицы и площади с газовыми фонарями, по эту — тощая природа, земля, как струпьями, покрытая кучками золы и мусора, безобразная и безлюдная — и все же природа: когда пролетка выкатилась из-под арки ворот, когда смолкло многократное гулкое эхо, порожденное в сыром туннеле скрипом колес и стуком копыт — в вышине звонко зазвенел жаворонок, впереди на пологом склоне ветер тронул созревающие хлеба; по скудному серенькому лугу важно ступал аист, одобрительно кивая длинным клювом при каждом шаге — и вдруг поднялся в воздух, распластав широкие крылья.
— Теперь куда? — спросил извозчик, а его кобыла без всякого явного приказа остановилась и меланхолически свесила голову. — Пожалуй, тут где-нибудь и есть эта самая Комотовка.
Справа от дороги поднимался пологий, заросший кустарником, холм; четко рисовалась вереница тополей на его вершине, выделявшихся на фоне пустынного неба; слева же тянулся запущенный плодовый сад, где бузина глушила одичавшие груши и яблоньки. Над этими густыми непроглядными зарослями, покрытыми копотью от черного дыхания недалекого вокзала, — откуда, словно с того света, доносились пыхтенье паровиков и звуки сигнального колокола — круто поднималась скала, формой напоминавшая череп. А подальше у дороги — единственное человеческое жилье в этой пустыне — стояло просторное, наполовину деревянное, наполовину каменное одноэтажное строение; оно казалось необитаемым — все окна по фасаду были разбиты или до того грязны, что через них ничего нельзя было разглядеть. Сломанные ворота вели во двор с убогими сараями и хлевом, пристроенным к отвесному каменному подножию одного из многочисленных пригорков, которыми горбились и вздувались эти непроглядные заросли. По виду нельзя было предположить, чтобы в этой заброшенной лачуге — видимо, бывшем постоялом дворе, — кто-нибудь еще обитал; но Валентина своими зоркими синими глазами подметила, что над одной из четырех труб, сердито торчавших на дырявой просевшей крыше главного строения, поднимается слабая струйка дыма — скорее намек на дым, чуть заметное дрожание воздуха, разогретого уже угасавшим огнем, однако же бесспорное доказательство присутствия человека. Она попросила извозчика рискнуть — сходить спросить в доме.
И верно — едва он постучался в дверь, как внутри звякнула щеколда и выглянула маленькая, сухонькая старушка, серая с ног до головы: серый платочек прикрывал ее седые волосы, у нее было серое лицо и серый сарафан, поверх которого повязан серый передник; даже босые ноги были серые от пыли. Только глазки у нее были черные, блестящие и молодые.
— Не трудитесь кричать, я слышу, — сказала старушка извозчику который, полагая, видимо, что столь ветхая и серая особа неизбежно должна быть туга на ухо, обратился к ней довольно громким голосом. — А Комотовка тут и есть, — повернулась старушка к пани Валентине, по-видимому догадавшись, что извозчик постучался в ее дверь не по собственному почину, а по воле сиреневой дамы в пролетке. — Что угодно милостивой пани?
Старушка, хоть и говорила отрывисто, не казалась сердитой, и пани Валентина почла за благо сойти с пролетки и приблизиться к ней; медленно, тоном гранд-дамы, к которому она прибегала порой в разговоре с людьми совершенно незначительными, Валентина произнесла, что хочет узнать, с какого и по какое место простирается участок земли, приписанный к Комотовке. Серая старушка, то ли от непонятливости, то ли из подозрительности, не торопилась отвечать, а только смотрела на красивую даму своими черными, быстро моргающими глазами; тогда Валентина с оттенком нетерпения сказала:
— Ну? Можете вы мне ответить?
— А зачем это милостивой пани знать-то? — возразила старушка.
— Потому что, слыхала я, будто Комотовка продается, а я интересуюсь этими владениями, — слегка покраснев, объяснила пани Валентина.
Почему она покраснела? Да потому, что не привыкла лгать, а ведь ей отлично было известно, что Комотовка не продается. Зачем же лгала она, зачем пустилась одна-одинешенька в эту легкомысленную прогулку за стены города, в те края, где ныне, спустя сотню без малого лет, возносится к небу огромное здание Дома профсоюзов? Причина весьма проста и весьма человечна: ее привела сюда любовь.
Прошло почти четыре месяца после первого появления Мартина в Лизином салоне, и с того дня, незабываемого для Валентины, молодой возчик являлся к Борнам регулярно и верно, не пропустив ни одной среды, самоотверженно позволяя опаивать себя чаем и обкармливать пирожками и каштановым тортом. Иногда он стеснялся и молчал, иногда же отваживался блеснуть школьной премудростью или богатым своим жизненным опытом; но, молчаливый или разговорчивый, он не отрывал покорного взгляда от пани Валентины, даже не стараясь больше переводить глаза на эмалированный циферблат часиков на старой башне. И невидимые нити, протянувшиеся между юношей и вдовой, в конце концов перестали быть невидимыми, причем до такой степени, что даже мечтательная Лиза заметила их и однажды, когда гости разошлись, с кислой миной и с оттенком недоумения сказала:
— Что это, маменька, Недобыл с вас глаз не сводит?
Валентина, правда, самым решительным образом, даже чуть ли не с возмущением опровергла сущность Лизиного замечания, но в глубине своего обрадованного сердца подумала: да, дура ты набитая, не сводит, не сводит он с меня глаз, и, верно, знает почему!
После этого она долго, целую неделю соображала, как бы в следующую среду потактичней намекнуть об этом Недобылу, не конфузя и не пугая его, как бы предостеречь, что гости уже обращают внимание на его упорное любование ее красой. Но когда она уже все придумала, то под конец сказала себе в упоении и ликовании чувств:
— А вот нарочно не стану ему ничего говорить, пусть все видят, что я еще могу нравиться!
Потом она сделала то, что давно задумала: попросила у Банханса «референции» о Недобыле, и хотя на этот раз ей пришлось ждать ответа несколько дней, поскольку дело касалось не столь известной и видной персоны, как Борн, — справка, выданная Банхансом, в высшей степени ее удовлетворила. Оказалось, что Недобыл не лгал, рассказывая о покупке участка под Жижковым холмом; если он и отклонился от истины, то столь незначительно, что это можно было назвать вполне извинительным приукрашением действительности, но ни в коем случае не ложью. Банханс сообщил, что отец Мартина, Леопольд Недобыл, 1806 года рождения, купил в 1862 году земельный участок Комотовка за Новыми воротами, уплатив 29 650 гульденов. Итак, не сам Мартин, а его отец. Но это и понятно, — рассуждала Валентина, — ведь Мартину, двадцатидвухлетнему юноше, далеко еще до совершеннолетия, и он не может сам вступать в сделки. Главное — чья была инициатива, чья идея, сына или отца; а в этом вопросе Валентина не колебалась ни минуты, справедливо решив его в пользу сына, потому что такое разумное предприятие никак не могло взбрести на ум престарелому Леопольду Недобылу. А поскольку Мартин — единственный сын старика, то это, как говорится, что в лоб, что по лбу, это совершенно и безоговорочно одно и то же, даже если земля записана на отца — это тем более все равно, что, как можно судить по дате рождения Леопольда Недобыла, ему не так уж далеко и до могилы.