Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 47)

Так размышляла влюбленная вдова, и в один прекрасный июльский день, посмеиваясь над авантюрностью своего поступка, нарядилась как можно эффектнее, тайно отправилась на извозчичью биржу у Индржишской башни и, как мы уже знаем, поехала за город — поглядеть на Мартинову землю в натуральном виде.

Как и следовало ожидать, серая старушка сообщила покрасневшей даме, что Комотовка-то, верно, продавалась, а теперь уж не продается, потому как попала в крепкие руки. И тут она прибавила нечто, чего Валентина совсем не ожидала, и от чего она пришла в такое смущение, что тотчас горько пожалела о своем поступке и охотнее всего провалилась бы сквозь землю. А сказала старушка вот что:

— Да лучше милостивой пани самой потолковать с молодым хозяином, он тут в аккурат кофей пьет.

И прежде чем Валентина могла помешать ей, крикнула в дом:

— Пан Недобыл, подите-ка сюда на минутку!

2

Валентина, которая, как мы знаем, несмотря на степенность, свойственную ее возрасту, была склонна к девичьим проказам, совсем потеряла голову, и первым ее побуждением было бежать без оглядки, как говорится, задать стрекача. Но так как дородная дама в кринолине — не заяц, которому ничего не стоит ускакать и спрятаться в кустах, и так как затаенная молодость ее сердца уравновешивалась основательным житейским опытом, то Валентина очень скоро овладела собой, и когда Мартин — в грубой хлопчатобумажной рубахе, расстегнутой на груди, в нанковых панталонах, заправленных в сапоги, — вышел из дому, она мило и без растерянности улыбнулась его изумлению. Мартин держал пузатую чашку, украшенную розой и золотой каемкой. В своем сельском наряде, с растрепанными волосами, пронизанными солнцем, он выглядел куда мужественнее, чем в тесном костюме от деревенского портного, в каком являлся к Борнам. Валентина прекрасно разглядела — и это было весьма приятно ее сердцу и всем ее чувствам — могучие мышцы, от которых вздувались рукава рубахи, эти выпуклости и узлы, доведенные до железной твердости долголетним обращением с тяжелыми вожжами, и мощно выгнутую юношескую грудь, привыкшую дышать свежим ветром далеких дорог. Он был не красив, о нет, зато молод и силен, ловок в своей легкой одежде; коричневый от загара, он напоминал ей здоровый крепкий грибок — так бы и укусила!

Валентина немедля, смело и без запинки, затараторила: ах, возможно ли, такое удивительное, странное, невероятное совпадение! Ее стряпчий, то есть адвокат, кажется, неверно информировал ее, будто Комотовка продается, вот ей и захотелось взглянуть, и надо же тут встретить Недобылочку!

Мы говорили, что пани Валентина не привыкла лгать — а вот лгала же теперь — и на редкость гладко, будто печатала! Заметим, к ее частичному извинению, что она с удовольствием сказала бы Мартину всю правду и что правда эта так и вертелась у нее на языке, когда он появился на пороге, — но ничего этого она не могла высказать, потому что серая старушка, которой Валентина втолковывала, что хочет купить Комотовку, все торчала возле них, с любопытством разглядывая ее своими черными глазками. Одна ложь неизбежно ведет за собой другую; лишенная возможности отступить, Валентина продолжала свое с неослабевающей энергией: да, да, она теперь припоминает, Мартин ведь говорил как-то у них в салоне, что купил землю за городской стеной, но ей и в голову не приходило, чтобы это была именно Комотовка!

Мартин с гордостью ответил, что так оно и есть. И, отдав серой старушке чашку, показывая тем самым, что не нуждается более в ее ассистировании, широким жестом собственника обвел старый сад.

— Вот это все мое, милостивая пани. Громадный клок земли до самого венского тракта вон там, под Жижковым холмом, и туда, к пруду, все это Комотовка. — Опустив руку, он хлопнул себя по бедру. — Есть у меня аппетит еще и на те земли, что за прудом, но и так участок немалый — меньше чем за полчаса не обойдешь.

Старушка исчезла в доме, а извозчик, привыкший к подобным до странности случайным встречам за городом, вернулся на свои козлы, и, отъехав под тень каштана, чья пышная крона уже была словно обрызгана ярко-желтыми точками, деликатно задремал. Таким образом наша своеобразно несходная пара очутилась как бы наедине среди романтической природы.

— Я теперь тут останавливаюсь, когда в Прагу приезжаю, — пояснил Мартин, вводя Валентину через сломанные ворота на пыльный раскаленный от солнца двор — действительно, к скалистой стене, замыкавшей его, вплотную был придвинут фургон Недобыла, разгруженный, со снятой парусиной, так что обнажились ржавые полукружия его ребер. — Батюшка бранится, дескать, тридцать лет останавливался на Конном рынке, «У Хароузов», и с какой стати теперь ездить за городские ворота, в эту развалюху. Батюшка до того не любит менять свои привычки, что иной раз в отчаяние приходишь. Но скажите сами, милостивая пани, зачем же платить за постой, за лошадей, когда тут все даром, и свое сено есть, и своя крыша над головой?

Валентина чуть ли не с бурным восторгом согласилась: конечно, к чему платить, когда здесь можно жить даром? Только как бы эта «своя крыша» не свалилась ему когда-нибудь на голову, — озабоченно добавила она. — А где же лошадки?

Улыбнувшись этой уменьшительной форме, никак не вязавшейся со слоновьими размерами его битюгов, Мартин ответил, что сейчас они пасутся под присмотром Ферды, внука этой старой женщины.

— В этом тоже одно из преимуществ Комотовки, — продолжал Мартин. — Где бы там, на Конном рынке, паслись мои бедные кони? А здесь все — сад, и луг, и пруд, в общем, рай, да и только. А взгляните-ка на эту хибару, — он отворил дверь в амбар. — Чем не идеальный склад для экспедитора?

Валентина спросила — о каком экспедиторе он толкует; он же, несколько задетый, возразил, что ведь как-то упомянул у них в салоне, что хочет бросить извоз и осесть в Праге, открыв экспедиторскую контору — неужели милостивая пани не помнит?

Наоборот, милостивая пани все это помнит, то есть вспомнила сейчас очень даже хорошо, но значение слова «экспедитор» ей не совсем ясно. И Валентина, вращая зонтик за своей красивой головой, украшенной маленькой соломенной шляпкой с белыми перьями, спускающимися ей на спину, и с длинной сиреневой лентой, попросила Мартина растолковать ей, как он себе представляет деятельность экспедиторской конторы.

— Я все обмозговал до последней точки, — ответил он, думая про себя, как это приятно — без помех беседовать с пани Валентиной о самом важном и интересном в мире, то есть о его планах, и не слышать при этом невразумительной болтовни противного Легата или патриотических проповедей Борна. — Этот хутор — моя основа, а достался он мне даром, — строения-то годны разве что на слом, и уплатил я только за землю, на которой они стоят. А вы сами видите, какие тут выгоды — склад, конюшня, а места и на десять конюшен хватит, дайте только на ноги встать. Для начала хватит и старого фургона, вы его видите, милостивая пани; надо только прикупить рессорный фургон для нежного товара и потом, конечно, тяжелую платформу для больших грузов; закрытый фургон для мебели тоже необходим, да сверх того телега с высокими бортами, в каких перевозят лед, камень и песок — вот и все.

— Во что это обойдется? — деловито осведомилась Валентина.

— Ох, мамочка! — Он нервно взъерошил рукою и без того растрепанные волосы. — Главное, кони стоят уйму денег, а мне обязательно придется прикупить хоть две-три пары, и это только для начала. Но пусть земля и упала в цене, все равно Комотовка стоит еще тысячи двадцать четыре, двадцать пять, так что под этот залог я могу взять взаймы.

Смутившись вдруг от ее улыбки, оттого, что совсем близко было ее лицо, облитое легкой сиреневой тенью от зонтика, Мартин изо всех сил навалился на трухлявые ворота заброшенного хлева, силясь открыть их. Таким образом, он хотел оправдать, вернее, пристойно объяснить греховный румянец, которым внезапно запылали его щеки.

— Вот, извольте заглянуть, здесь тоже можно устроить прекрасный склад поменьше, только крышу починить…

В эту минуту с заднего крыльца главного дома выглянула, точнее, высунула из двери верхнюю часть тела серая старушка и голосом чересчур громким, как если бы кричала кому-нибудь далеко, спросила — не желает ли милостивая пани выпить чашечку кофе.

— Нет, спасибо, — ответила Валентина, но тотчас поправилась: — Или постойте…

Прямо-таки заговорщически усмехаясь, посмотрела она Мартину в самые глаза и, круто повернувшись на каблуках, пошла к старушке пружинистым, пританцовывающим шагом, покачивая бедрами, от чего, словно живые, заволновались по ее спине белые перья и сиреневая лента. На пороге она оглянулась на Мартина, еще раз усмехнулась ему синими глазами и скрылась в доме.

«Куда это она, что это значит?» — мелькнуло в голове у Мартина, но он не стал затруднять себя поисками ответа, а только несколько раз ударил твердым кулаком правой руки по не менее твердой ладони левой. «Ух, хороша! — беззвучно шептал он и не сводил глаз с темного прямоугольника двери, подстерегая выход Валентины. — Черт возьми, вот это да! Хороша, черт возьми меня совсем!»

Не отличалась ни поэтическим блеском, ни богатством образов любовная песнь, которую импровизировал влюбленный на пустом дворе, аккомпанируя себе примитивным тамтамом ударов кулака по ладони, — но возбуждение, породившее эту песнь, было до того сильным, что у Мартина затрепетали все жилочки, — так бурно шумела в них кровь, подгоняемая часто колотившимся сердцем. Пани Валентина отсутствовала долго, так долго, что Мартина уже забеспокоило подозрение — ведь, как известно, женщинам верить нельзя, кто их там разберет, а вдруг Валентина бог весть почему обманула его, убежала через переднее крыльцо и укатила, извозчик-то ее дожидался. Однако ничего подобного не произошло, Валентина не обманула, не уехала, а вернулась к нему; но когда она снова появилась на пороге, он глазам своим не поверил.