Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 44)

Но на лице Валентины читалось скорее недовольство, чем сочувствие, и Борн смотрел безучастно, равнодушно. Никто меня не жалеет, — с отчаянием думала Лиза, — им обоим безразлично, а я так мучилась!

— Ничего, следующий раз все будет хорошо, — проговорил Борн, прерывая слишком затянувшийся Лизин рассказ, и без всякого перехода спросил у тещи, как ей понравился сегодняшний вечер.

Прежде чем ответить, Валентина жадно отпила пива, которое Фанинька принесла в оловянном кувшине, и сказала, что этот невозможный Легат опять нынче дал волю языку.

Борн ответил, что хоть это и правда и Легат умеет всем досадить, но зато он вносит в разговор некоторое оживление. А его соображение, что развитие промышленности разоряет самое здоровое ядро нации, так называемое среднее сословие, имеет свой резон. Конечно, Легат только говорит, только констатирует факты, а этого недостаточно. Между тем существуют разные способы помочь беде. Слыхала ли Валентина о наших попытках высадить в Чехии тутовые деревья? Если это получится, если таким образом можно будет начать разведение шелковичных червей, которые, как известно, питаются листьями только тутовых деревьев, то это даст пропитание многим тысячам мелких хозяев, разоренных упадком кустарного промысла, прежде всего текстильного, всем этим бедным ткачам и пряхам, работавшим на дому. Вот зачем чешские патриоты и народолюбцы основали недавно Чешское объединение шелководов, в котором он, Борн, имеет честь быть членом-учредителем. Возможно, успеха не будет, возможно, сведения о том, что тутовник может произрастать в климатическом поясе до пятьдесят пятой северной широты, и неверны — но ведь попытка не пытка, так?

Еще одна идея, подумала Валентина. Кролик, на сей раз шелковый, с тутовым листком в зубах, гоп! — выскочил из головы Борна, побежал по столу; а как бежал мимо Лизиной тарелки, та, злая, возьми и клюнь его вилкой в голову! Синие глаза Валентины смеялись, и Борн с восхищением заметил, что теща сегодня великолепна, вся она будто светится и цветет. И понравился ли ей новый член их общества, этот интересный молодой герой?

Конечно, не было никакого умысла в том, что Борн связал свой комплимент Валентине с упоминанием о Недобыле, но краска бросилась ей в лицо. Она украдкой метнула взор на дочь — не заметила ли чего, — но Лиза, опять приуныв, опустив глаза, горбилась над тарелкой и ковыряла вилкой еду.

— По всему видать, приличный молодой человек этот Недобыл, только, думаю, немного пыль в глаза пускает, — ответила Валентина Борну.

И, довольная возражением зятя — тот сказал, что Шарлих, человек, без сомнения, разбирающийся в людях и в жизни, поручился за Недобыла, да и на него, на Борна, юноша произвел самое приятное впечатление — опасаясь выдать свою шалую тайну, Валентина перевела речь на другое: спросила, как дела.

Борн увлеченно заговорил о новом товаре, который сегодня с большим успехом пущен в продажу, о прозрачном китайском фарфоре, потом о новой своей идее, уже оправдавшей себя: он повесил на двери конторы ящик для писем, с надписью «Ч. П.», что означает «частная переписка», но может означать и «частные предложения». Ящик предназначается для того, чтобы служащие опускали в него свои письменные предложения или жалобы…

А Лизу между тем душили слезы, они поднимались к горлу, готовые перелиться через край. Я ничто, а она все, — думала молодая женщина. — Как будто меня и нет за столом, как будто я одета турчанкой, а на голову напялила пагоду из бамбука — опять он на меня не глядит, обронит два-три похвальных слова, а разговаривает только с ней да с ней! Другие женщины, когда они ревнуют, бегут к матери, а к кому мне, бедной, бежать, если я к ней-то и ревную? — С какой радостью надевала новое желтое платье, как ждала, что муж восхитится, как приятно было думать, что теперь, замужней дамой, я не завишу больше от гиацинтовых пристрастий мачехи, от розовых тонов, бледнящих меня, и могу одеваться по собственному вкусу. А он — ничего, только и сказал, что «чайная роза», вот маменька, разумеется, махровая. Разве это прилично? Он такой бонтонный, такой обходительный, но какой же это бонтон, какое обхождение, когда он за столом только с одной женщиной разговаривает, а с другой, да к тому же с собственной женой, словечком не перемолвится? Почему он тогда на ней не женился, когда она ему больше нравится?

А разговор о делах становился все оживленнее, и бедная Лиза никак не могла бы вклиниться в него, даже если б и знала, о чем говорить. Валентина вытащила из-под плюшевой скатерти, поверх которой была накрыта белая, вырезку из венского иллюстрированного журнала — она читала его сегодня, когда ждала с Лизой у портнихи, и наткнулась там на заметку, которая, она сразу подумала, заинтересует Борна; вот она и вырезала и спрятала ее. В заметке говорится о новом английском изобретении, о швейных машинах, будто бы на них в сто раз быстрее можно шить, чем на руках. Она и подумала, что Еник может заинтересоваться, ведь он все время ищет новые товары, новые артикулы, как это у них называется.

Валентина подала заметку Борну, тот начал читать, то поднимая, то опуская бровь, то морща лоб, то распуская морщины. Закончив чтение, он посмотрел с улыбкой на Валентину, потом сказал:

— Маменька, у вас коммерческий талант! Как жаль, что родились вы под женским чепцом!

— Думаете, что-нибудь получится? — спросила Валентина. — Я ведь ни за что не ручаюсь, может, и ни к чему все это, — не представляю я, как это машина заменит честный ручной труд…

На это Борн возразил, что ведь и о железных дорогах раньше твердили, что они ни к чему, никакая машина не заменит хорошую конную упряжку, — а вон как дело оборачивается. Всякое новое изобретение принимают с недоверием; помните, и его магазину предсказывали ведь бесславный конец? Он, Борн, взял себе за правило никогда ничего не осуждать, ни от чего не отмахиваться, пока не проверит лично, на собственном опыте. И если существует то, что называют инстинктом, а по-нашему — нюхом, то этот самый нюх подсказывает Борну, что швейные машины, открытые Валентиной, могут произвести… что могут произвести? Переворот — слишком сильное слово, скажем «прогресс»; большой будет прогресс, если на самом деле избавить женщин от кропотливой и утомительной работы — так утверждает заметка; и огромный успех и слава выпадет на его, Борна, долю, если он первым в Праге пустит в продажу английские машины. Поэтому завтра с утра, как только он придет в магазин, он тотчас сядет и напишет в Лондон письмо на лучшем своем английском языке. Это будет его первое письмо в ту страну.

— Я тоже читала эту заметку у портнихи, — начала было Лиза, желая разделить мачехин успех, но только она выговорила эти слова, как уже пожалела о них, поняв, что они выставляют ее не в лучшем свете. И Валентина посмотрела на нее недовольно, как уже не раз за этот вечер. Борн погладил жену по руке.

— Ты хорошая, — вежливо и невыразительно сказал он; потом, взглянув на часы, поднял бровь. — А теперь я вас покину, у меня важное собрание, придется вам, мои дамы, обойтись сегодня без меня!

Как предписывала книга «Der gute Ton», он слегка скомкал салфетку, лежавшую у него на колене, и бросил ее на стол. Валентина и Лиза использовали свои салфетки по многу раз, сворачивая их после еды и всовывая в серебряные кольца, украшенные их сложными вензелями, но Борн всякий раз требовал чистой салфетки. То было одно из проявлений его элегантной светскости.

— Сегодня — учредительное собрание «Общества славянской взаимности», — прибавил он, доверительно понизив голос, многозначительно кивая и заговорщически щуря глаз, словно хотел сказать: то-то новость, то-то радость, верно?

— Но ведь по средам, когда у нас салон, ты всегда остаешься дома! — жалобно воскликнула Лиза.

Ей казалось, что маменька смотрит на нее укоризненно, будто это она виновата, что муж уходит.

— Обычно остаюсь, — сказал Борн, снова вынимая часы, хотя всего несколько секунд назад смотрел на них. — Но сегодня не могу, очень важное собрание. Зато я побуду с вами завтра, а уж послезавтра — наверняка.

Он поцеловал жену в левый висок, в то место, где начинаются волосы, и, вежливо простившись с тещей, вышел бодрой походкой, можно сказать — весело, чуть слышно поскрипывая новыми лакированными туфлями.

— Н-да, эдак у вас детей не будет, это уж ясно, — сухо заметила Валентина и встала, чтобы убрать со стола. — Да где же опять эта Фанинька, крест мой?! Интересно, за что мы девке платим, когда ее день-деньской не видно! — Последние слова уже относились к служанке.

Лиза осталась за столом, и слезы, душившие ее почти весь ужин, теперь хлынули ручьем.

— Вот так всегда, — злобно шептала она побелевшими губами, — вечно он что-то там устраивает. Пусть-ка теперь Баби мне скажет, кто виноват! Полчаса она мне пела, что я должна быть с ним ласкова, идти ему навстречу, а какой от всего этого толк, когда он без конца что-то где-то устраивает и учреждает? В один вечер — салон и собрание, что же это за жизнь? Неужели я для того замуж выходила, чтоб все одной да одной сидеть? Неужели так уж ему надо все затевать, все ходить куда-то? Я уж и забыла, как это — сидеть дома с мужем, разговаривать… И это семейная жизнь! Спасибо за такую семейную жизнь!