Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 30)
Бургомистр торопливо бормотал свою речь, выпуская, что только можно, — и все же наместник в нетерпении начал постукивать по дощатому полу носком левой ноги. Он уже выслушал сегодня в Пльзени получасовую речь об историческом моменте, знаменующем собой переворот в истории всего края, а в Храсте, где была первая остановка, тамошний городничий двадцать минут распространялся по поводу золотых письмен, каковыми следовало записать этот день в анналах истории. После приветствия в Рокицанах предстояло еще выслушать ораторов в Здицах, Бероуне, Задней Тршебани, но самое худшее их ждет, пожалуй, в конце пути, в Праге. Если содержание речей будет чередоваться, рассчитывал наместник, как рассчитывают люди, погибающие от скуки, то в Здицах нас будут угощать золотыми письменами, в Бероуне — историческим моментом, в Тршебани — опять золотыми письменами, так что на Прагу, конечно, придется снова исторический момент. Тут у бургомистра отчего-то перепутались листки с речью, и наместник, воспользовавшись его замешательством, молниеносно схватил его за руку, сердечно благодаря за прекрасные слова, которые навеки будут запечатлены в сердцах всех золотыми письменами.
После этого к наместнику подступила первая дама города, супруга владельца металлургического завода, и протянула ему гигантский букет из невиданных оранжерейных цветов, а под конец робко приблизилась одна из девочек в воздушном розовом платьице и в черных чулках, отчего ее тоненькие ножки казались еще тоньше. Она должна была продекламировать приветственные стихи и учила их, бедняжка, с утра до ночи, до тех пор пока не вызубрила так, что никакое смятение чувств не могло уже сбить ее; но Келлерсберг, вероятно, не был поклонником поэзии. Не успела девочка открыть ротик, как он потрепал ее по розовой щечке и, приветливо помахав кланяющейся публике, поднялся в вагон, причем ему очень мешал сноп оранжерейных цветов, преподнесенных супругой владельца металлургического завода. Угрюмые спутники наместника тотчас последовали за ним, оркестр, грянул марш Радецкого, и поезд, провожаемый маханием шляпами и кликами «Слава!», медленно тронулся.
— Хоть отдохнешь теперь, — сказала матушка, когда семейство Недобылов возвращалось восвояси.
Сказав это, она робко посмотрела на мужа круглыми глазами — как-то он примет это бесхитростное утешение. Муж принял его совсем не так, как ожидалось. Он вспыхнул гневом.
— С какой стати мне отдыхать?! — Краска бросилась ему в лицо, он так вдруг разволновался, что даже стал посреди дороги и взмахнул обеими руками. — Или из-за того, что сюда провели эту чертову машину, я уж и не нужен стал с моим фургоном? Вот так новости, хотел бы я посмотреть… Да пускай машина в тысячу раз сильнее, в тысячу раз быстрее моих битюгов — все равно ей грош цена без моей головы! Хотел бы я посмотреть, как это паровоз станет продавать в Праге масло от крестьянок! И как он доставит письма, когда кто захочет на марках сэкономить! И интересно, какую мину состроят господа железнодорожники, когда нм привезут, ну хоть бы вон из той развалюхи — двери да рамы, мол, продайте где-нибудь на стройке в Праге! Пускай я еду медленно, зато со мной можно поговорить, а с машиной не очень-то разговоришься, и потому Недобылы всегда будут нужны, зарубите это оба себе на носу!
Безумные слова! — Слишком хорошо знал Недобыл, что в конкуренции с железной дорогой возчику никогда не устоять; и вспышка эта была короткой: излив свою злобу, Недобыл сразу сник, замкнулся. Но слова его о голове, которой недостает железной машине, внушили Мартину плодотворную, верную мысль. В самом деле — у машины нет головы, той, которая важнее всего в извозном деле; кто же ее заменит? Да экспедиторские предприятия, одно из которых Мартин видел в Вене, проходя мимо на караульную службу в Штадлау. В Вене железных дорог пропасть, а вот ездят же по ее улицам фургоны, такие же, как у отца. Еще бы! Паровоз доставляет товар только от станции к станции и ни на шаг далее, и опять-таки человек с лошадьми должен взяться за дело, чтоб переправить товар куда надо — в магазин или в руки заказчика. Ничто еще не потеряно, не всему конец; если возчик сумел запрячь лошадей — отчего бы ему не запрячь самое железную дорогу, заставить ее служить себе, а не ждать от нее разоренья? Правда, это будет уже не извоз, а экспедиторство, и жить надо не в Рокицанах, а в Праге, как владелец той карлинской фирмы, чей фургон для перевозки мебели бросился Мартину в глаза в то печальное утро, когда он покинул Климентинум и брел по набережной Франца-Иосифа, собираясь топиться…
Дома отец, печальный, погасший, ушел в конюшню, и долго было слышно, как он, ворча и вздыхая, разговаривает с лошадьми. Потом Мартин со стесненным сердцем заметил, что матушка, кормившая кур, вдруг тревожно кинулась на середину двора и подобрала, спрятала валявшуюся там веревку — боялась, видно, как бы при случайном взгляде на веревку у старого Недобыла не родилось отчаянной мысли.
На ужин было жареное сало, любимое блюдо отца. Но он ел мало, зато часто доливал свою кружку из кувшина с пивом, который матушка принесла из трактира, полнехонький, хотя обычно приказывала наполнять лишь до половины. Отец был молчалив, только беззвучно разговаривал сам с собою; он развеселился, только когда мать после ужина поставила на стол глиняный кувшин со сливовицей.
— Это что же за праздник такой? — проговорил он, но глаза его заблестели и лицо ожило. — У нас, кажется, поводов праздновать меньше всего. Хороши наши дела, а? — обратился он к Мартину. — Теперь только банкротства не хватает, и конец, мы погибли, честь имею, все летит в тартарары к дьяволу в лапы.
Мартин возразил на это, — пускай-де батюшка не мучит его такими разговорами, коли не желает слушать его советов, ведь он, Мартин, все уши ему прожужжал, что деньги надо поместить в земельные участки, да все зря. Вот уже год, может, батюшка помнит, как они сидели «У Хароузов», и Мартин тогда впервые заговорил о своей затее купить землю за пражскими стенами. Тогда квадратная сажень у Ботичской речки стоила, к примеру, восемь гульденов, а нынче стоит уже двенадцать. Значит, его предположения были верны; вот и выходит по его, Мартина, расчетам, да что проку, коли отец ни за что не соглашается и предпочитает ждать, пока казна поглотит все его сбережения. Так что и толковать теперь об этом нечего.
Так говорил Мартин, не обращая внимания на знаки, которые испуганная матушка подавала ему из-за отцовской спины, чтоб сын, ради бога, замолчал и не бередил его раны. И тут старик Недобыл вдруг заплакал.
— Что мне делать? — всхлипывал он, пряча в ладони свое толстое лицо. — Что мне делать, старому дураку? Может быть, ты прав — а что, как нет? И если ты прав, кто вернет мне эти четыре гульдена за сажень? Ох, и зачем я, болван, не сказал еще в прошлом году: ладно, давай покупать!..
— Скажите это теперь, батюшка, — вставил Мартин.
— Да, но кто вернет мне эти четыре гульдена, когда прошлый год сажень стоила восемь, а теперь двенадцать? — причитал старик.
Силы явно изменяли ему; нервы до того расшатались, что даже сливовица не действовала, и он все оставался трезвым и горестным, даже когда вытряхнул из кувшина последнюю каплю.
В ту ночь Мартин с матушкой не ложились до утра: стерегли отца, который тоже не спал и все ходил по спальне из угла в угол, бормоча что-то и стеная. Мать и сын сидели в смежной каморке, в темноте, за закрытой дверью, готовые броситься на помощь, как только услышат что-нибудь подозрительное. Часа в три пополуночи шаги отца затихли; матушка в страхе судорожно прижалась к руке сына. Мартин удерживал дыхание и напрягал слух до того, что в ушах у него начало шуметь. И когда он услышал в спальне тихий шорох и скрип — не выдержал, распахнул дверь.
Отец, с растрепанными белыми волосами, багровый, с отекшим лицом, стоял перед раскрытым сундучком, держа в руке веером, как карты, сберегательные книжки. Он оглянулся на сына с неприязнью.
— Ждал, собака, ждал? — сказал он грубым, будто простуженным голосом. — Это ты умеешь, на это ты мастер! — Старик бросил книжки на стол. — На, ступай, покупай участки…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
БРАКИ ПО РАСЧЕТУ
ИДЕИ ЯНА БОРНА
1
Пражская улица Пршиконы, в то время носившая официальное название Коловратова проспекта, была невзрачная, сонная; вдоль нее тянулись низенькие, с облупившейся краской, дома, в которых прозябали жалкие, пыльные лавчонки. Были здесь две лавки с колониальными товарами, часовщик, полотнянщик, книжная лавка, магазинчик готового мужского белья; еще — фотографическая мастерская, но она помещалась на втором этаже. Владельцы этих лавчонок, степенные пражские старожилы в круглых, шитых бисером, шапочках на головах, обычно сами вели торговые дела, изредка привлекая жен, забегавших помочь им в самые бойкие часы. Мало кто держал ученика, а тем более молодца приказчика; все равно делать им было почти что нечего, и в теплые дни лавочники торчали в открытых дверях, сжимая в руке трубку с длинным чубуком, зимою же коротали время у печки. Если печки не было или она давала мало тепла — хозяева лавчонок весь день не вылезали из тяжелых шуб, пряча руки в мохнатые муфты.